— Естественно, — это казалось ей чем-то само собой разумеющимся. — Если бы я не знала, как он бьет, я не понимала бы, что делаю, когда использую его в бою.
Иногда Эйн слушал ее, и просто не мог поверить, какое больное и вывернутое было у герианцев общество. Даже жалко становилось, и тянуло простить все и сразу. Пусть не остальным серым уродам, но хотя бы ей.
— Знаешь, не обязательно стрелять в себя из игольника, чтобы знать, что игольник стреляет. И ножом себя можно не резать. Смысл оружия в том, что ты применяешь его на ком-то еще.
Она посмотрела на него со сдержанным любопытством:
— Со мной все в порядке. Это просто часть обучения. Способ воспитать в детях осознанность и повысить болевой порог.
Он представил, что должен чувствовать при этом ребенок, и его замутило. И такое воспитание Герия хотела устроить на Земле?
Ни за что. Пока Эйн жив — ни за что.
— Ты злишься, — невозмутимо заметила Мара. — Ты судишь по себе, и переносишь это на нас. Но все было не так.
— Злюсь? — он рассмеялся, ничего не мог с собой поделать. — Я не просто злюсь, я бы разнес всю вашу Империю в пыль, если бы мог. Чтобы больше ни одного ребенка ни одна тварь не ударила кнутом.
— Это лучше, чем растить своих детей слабыми, — резко ответила она. — Растить их в страхе перед болью, перед оружием. С безмозглой верой в собственную неуязвимость. Ты думаешь, что вы знаете лучше, но посмотри на результат. Вы травите себя, не боретесь за то, во что верите, и живете в бессилии и мелочном страхе перед потерями. Вы способны убивать за деньги, за статус, из зависти и ревности. Вы так рветесь получить все — все, до чего дотянетесь, и ничем не способны владеть. Даже собой.
Удивительно, как легко ей это удавалось. В одну секунду Эйн был ей благодарен, а в следующую уже готов был вцепиться Маре в глотку. За то, что она говорила, за то, во что искренне верила.
Наверняка, она это почувствовала, смягчилась и добавила:
— Ты заблуждаешься, Габриэль. Ты боишься кнута и боишься удара. Меня научили другому, и мне проще. Ты… действительно не понимаешь.
Да, он не понимал. Не хотел понимать, и злость, красная, отравленная ненависть — к Герии, к тому, что она несла — была сильнее даже страха.
— Правда? Ну так объясни мне. Ты же так уверена, что права. Научи меня, как научили тебя. Продемонстрируй мне этот волшебный способ избавиться от страха с помощью боли.
Его несло, и внутри кто-то бесстрастный, равнодушный ко всему, отмечал это со спокойным безразличием.
— Хорошо, — сказала Мара, и злость разбилась о ее согласие, как о стену. Эйн замер, выдавил кое-как: