Зайн повернул к Эйну голову, медленно. И лицо было безучастное, застывшее.
— Она сама все разрушила, — признал Эйн, спокойно продолжил. А перед глазами стояла Салея. — И сама это понимала. И жалела. У вас никогда бы ничего не получилось.
Эйн вспоминал, какой она была, когда боялась. Когда открывалась в ответ. Когда старалась научить и искала подход. Как не понимала людей.
— Ты бы ее не подпустил. А она знала, что всегда будет сомневаться.
И видел ее мертвой. Неподвижной фигурой перед Галларой.
— Человек, я не хочу это слушать.
— Да, но будешь. Потому что тебе нужно это услышать. Она тебя любила.
Зайн помолчал, потом признал — безразлично и хрипло:
— Да. Я знаю. Это меня и держало так долго. Даже когда было невыносимо, я знал, что она любит.
Эйн посмотрел перед собой, в черноту опустевшего зала:
— Но сказать она тебе хотела не это. Она просто пыталась попросить прощения.
— Я бы никогда ее не простил.
— Не для этого. Просто, чтобы ты это услышал. Чтобы знал, что ей жаль.
Зайн отвернулся, и Эйн замолчал. Они сидели вдвоем в тишине тренировочного зала, и каждый думал о своем.
В конце концов Зайн сделал глубокий вдох, выдохнул и сказал:
— У девы Телуры отвратительный вкус в мужчинах. Ты не понравился мне с самого начала, человек. И это было до того, как ты полез мне в душу.
— Перед душой я полез бить тебе морду, но это мы опустим, — фыркнул Эйн, поднялся первым и протянул Зайну руку. — Пойдем доберемся до бара. Покажу тебе, как правильно напиваться после чьей-то гибели.
Зайн принял руку, поднялся медленно — явно сказывались травмы.
— Идиотские человеческие слабости, — сказал Зайн. — Идем, покажешь мне в чем смысл.
Эйн выдохнул, и именно в тот момент почувствовал — несмотря на потерю, несмотря на то, каким был этот бесконечный день — что они оба будут в порядке.
Эйн пошел к выходу первым, Зайн удержал за руку на мгновение. Сказал после секундной заминки:
— Человек.
Эйн обернулся, посмотрел в ответ вопросительно.
— Она любила меня, а умерла ради тебя. Не только я был ей дорог.
— Да, — признал Эйн. — Я тоже знаю.
Эйн собирался его напоить так, чтобы потом Зайна пришлось нести. Но, видимо, устойчивость у герианцев была выше людской, потому что тот пил и пил, как воду. Какую-то совсем уж химическую дрянь после виски — вкус ему понравился больше — и с виду никак на него не действовало.
Эйн трепался про Салею, спрашивал сам, и Зайн отвечал.
«Она никогда не орала, но лучше бы орала. Я бы меньшим говном себя чувствовал».
«Мы познакомились во время совместных учений, еще в Интернате. Салея вела нашу группу, и мы проиграли».