— Это не игра, — сказал Лаури. — Ты важен. Ты важнее всех. Мне на все было наплевать. На войну, на Галлару. А потом появился ты.
Это звучало как признание в любви. И от того становилось еще поганее. Что этот психопат действительно принимал свои вывернутые, абсолютно отбитые желания за любовь.
— Думаешь, мы и правда сможем так просто улететь? — Эйн рассмеялся. — Галлара перевернет всю Землю и Герию, но найдет нас. Он же считал тебя своим успехом, удачным экземпляром. А ты от него сбежал, как Ойлер. О, это будет личное.
— Он будет искать не там, — спокойно отозвался Лаури. — Сначала обнаружит пропажу. Потом прочешет всю базу. Проследит твой чип до Герии. Потом начнет искать на Земле. А мы вернемся на базу. Которую он уже обыскал.
Эйн почувствовал, как пересыхает в горле. Лаури серьезно? Он действительно собирался укрыться прямо под боком Галлары, на их базе?
Это… это звучало как план, который мог бы предложить Ойлер.
Похоже, не сильно их линии отличались.
Лаури медленно выдохнул, прижался губами к макушке Эйна и шепнул:
— Мы вернемся. Не просто на базу. В ту самую операционную, где я впервые тебя любил. К тому самому столу и тем самым инструментам. Здорово, да? И я снова буду тебя любить. Порез за порезом и кусок за куском…
Эйн, кажется, никогда столько не говорил. Он трепался обо всем и ни о чем, рассказывал про детство, про мать. Про ребят из «Коршуна», про первую войну и про первую операцию. Перескакивал с трепа о еде, на любимые фильмы и книги.
И горло болело, саднило, но он упрямо выталкивал из себя слово за словом.
Потому что, когда он останавливался, Лаури начинал трогать снова — скользил когтями по коже, и взгляд его тяжелел, плыл.
Эйн видел — каждую секунду видел, как сильно тому хотелось резать, делать больно. Снова оказаться в операционной и снова чувствовать себя всемогущим.
Внутри у Эйн отсчитывал время. И надеялся, парадоксально надеялся, что вернется эмпатия. Или что почувствует Мару.
Что произойдет хоть что-нибудь.
Он не мог позволить себе дать слабину. Не мог позволить себе сорваться, потому что закончилось бы это истерикой, убогой и бессмысленной.
Но каждый раз хотя бы на мгновение прикрывая глаза, он видел отблески на медицинских инструментах и красную-красную кровь. Свою кровь и куски мяса, которые тоже когда-то были его.
Завывая от боли на операционном столе он боялся только Галлару.
А теперь вот пришел запоздалый ужас — новый, совсем другой.
Эйн лежал на узкой койке в кабине. И обнимали его руки, которые всего несколько часов назад отрезали от него куски.