Казалось, от них до сих пор исходит отвратительный запах крови.
Когда заканчивались темы для разговора, Эйн заставлял себя спрашивать:
— Галлара много вас сделал? Таких как ты.
Лаури отвечал ему равнодушно, без интереса. Наклонялся, втягивая запах Эйна, как наркоман, который затягивался дозой, а потом выдыхал.
Дыхание щекотало шею, и Эйну хотелось содрать это ощущение вместе с кожей.
— Несколько тысяч, — говорил Лаури. — Около трети забраковали.
— Но не тебя, ты оказался умнее, — сказал Эйн, сглотнул — горло горело. Но нельзя было долго молчать.
— Многие оказались умнее, — Лаури отвечал спокойно и безразлично. — Это не трудно. Мы показали то, что от нас хотели. И нас оставили жить.
Он улыбнулся и добавил:
— У меня ничего не было. Мне ничего не было нужно. Пока я не полюбил тебя.
Эйн представил — еще пара тысяч таких, как Лаури. Таких же психов, таких же садистов, которые убивают, потому что наслаждаются этим.
— А остальные, — хрипло спросил Эйн. — Они бы тоже могли полюбить?
Лаури смотрел на него немигающим, тяжелым взглядом, взглядом, который словно бы резал Эйна на части.
— Да. Мы одинаковые, — и тут же он добавил. — Но я тебя не отдам. Ты только мой.
Эйн не смог ему ответить, побоялся, что сорвется.
И в красках представил, что вся эта толпа механических маньяков, которых наштамповал Галлара, найдет себе себе по «любви» среди людей. И устроит на Земле резню, какой никогда не было.
Эйн дернулся — не смог сдержаться — и Лаури тихо шепнул:
— Шшш, все хорошо. Я рядом.
Эйна затрясло. Он пытался взять себя в руки, изо всех сил цеплялся за мысли о том, что должен держаться. Бляста, терпеть, солдат, ты же еще живой! Не смей, не перед этой тварью…
Но контроль ускользал, паника захлестывала с головой…
Он бы сорвался, но в бушующем море эмоций вдруг мелькнул отголосок чувства. Как единственный проблеск, за который Эйн уцепился, как за якорь.
Эмпатия.
Только отголосок силы. И раньше Эйн ее не чувствовал, не осознавал, как в этот раз.
И теперь бы пропустил, если бы не надежда, отчаянная, последняя надежда на силу, без которой ему было не спастись.
Он впервые почувствовал, как эмпатия восстанавливается — он еще был очень слаб, не мог использовать импульс.
Но у него было время, чтобы набраться сил.
— Говори, — сказал ему вдруг Лаури. И Эйн стиснул зубы, потому что до дрожи хотелось ударить в ответ уже сейчас. И увидеть, как этот урод вынимает себе сердце. — Мне нравится твой звук. Лучше крики, но слова тоже подойдут.
Он осторожно сжал механическими пальцами загривок Эйна. А казалось, что тисками сдавило — не больно, аккуратно. Пока аккуратно.