— Ойлера, — ледяным тоном повторила она.
Эйн молчал и чувствовал себя паршиво. И стыдно было.
Все же, он говорил с Марой. С Марой, которая готова была умереть за Эйна, рисковала ради него, готова была отдать ему все, что вообще способна была отдать.
— Габриэль, говори со мной. Я вижу, тебе есть, что сказать.
Он раздраженно отмахнулся от виртуальных экранов в воздухе. Медленно выдохнул, чтобы прийти в себя.
— Не лучшее время выяснять отношения.
— Не лучшее, чтобы молчать и держать все в себе.
Он все равно продолжил упрямо молчать.
— Я не человек, Габриэль. Я не всегда могу тебя понять. И если ты злишься, тебе придется объяснить, на что.
Она отошла, плавным, красивым движением опустилась в кресло. Спокойно положила руки на подлокотники.
Эйн остался сидеть напротив:
— Знаешь, раз у нас вечер объяснений. Лучше ты мне объясни, что у тебя с Ойлером. И с каких пор ты задариваешь его подарками.
Эйн сам не знал, чего ждал в ответ.
Что Мара рассмеется, и скажет, что это идиотский вопрос? Что она спокойно и прямо ответит: «Я его полюбила». Даже удара ожидал, но почему-то не молчания.
И ни в разуме Мары, ни по ее лицу ничего нельзя было прочесть. От этого внутри злость сменялась какой-то черной глухой безнадегой.
И хотелось на самого себя орать: бляста, чего тебе неймется? Тебе так надо услышать от нее? Зачем она делает подарки.
Мара пошевелилась, медленно, демонстрируя каждое движение, потянулась к кнуту у себя на поясе. Эйн напрягся, но не пошевелился. Пообещал себе: только попробуй меня ударить. Только попробуй и ищи себе другого меченого.
У него был с собой игольник, но Эйн специально убрал от оружия руку подальше. Вспоминалось, как Эйн в Мару выстрелил. Как думал, что убил.
И не важно, как он бесился, повторить бы не смог.
Мара осторожно опустила кнут на пол перед собой, туда же положила собственный игольник. Подтолкнула ногой — наглядный и очень выразительный жест: она показывала, что остается безоружной.
Эйн почувствовал себя паршиво, словно оплеуху получил: подумал, что оба они вспоминали одно и то же. Как Эйн едва Мару не убил. И как потом обещал принимать ее — принимать в ней все то герианское, с чем так тяжело было смириться.
Эйн с шумом выдохнул, почувствовал, как немного попустило. Сам так же медленно достал игольник и бросил к ее оружию. Криво усмехнулся:
— Все серьезно там у вас, да? Раз уж приходится разоружаться перед разговором.
— У нас, — спокойно поправила она. — Ты сделал его нашим, и я это приняла.
Эйну тут же захотелось спорить, говорить, что вовсе он не звал Ойлера к ним, а если и привязался сам, то уж точно не так.