А потом Эйну что-то вкололи. И он погрузился в черноту.
Когда открыл глаза, первым что почувствовал, была боль.
Услышал — стрекот. И, когда скосил взгляд, увидел: рядом был мелкий илирианец.
Лаури.
И он держал медицинскую пилу.
Предупреждение: Внимание! Первая сцена содержит графическое описание насилия и мяса. Вы были предупреждены.
В первый миг все казалось ненастоящим. Эйн понимал, где находится, видел — илирианца и медицинскую пилу, слышал стрекот, и все равно не мог поверить. Что это взаправду. Что это происходит с ним.
Что пила сейчас опустится и начнет его резать.
Лаури помедлил, повернул голову, и Эйн проследил за его взглядом.
Галлара стоял поодаль, наблюдал с равнодушным интересом, сказал, и именно эти слова заставили понять — все по-настоящему. Это происходит с ним, с Эйном.
— Продолжай, и будь очень осторожен.
Пила опустилась. Эйн смотрел, как она касается кожи — на груди уже было несколько срезов, где не хватало небольших кусков, словно кто-то начал Эйна есть.
Понемногу.
Медленно.
Боль расцвела внутри, вгрызлась вместе с пилой в мышцы и кости, стирая мысли. Эйн закричал, потянулся сквозь метку.
Позвать Мару, позвать хоть кого-нибудь.
Но было слишком далеко, не дотянуться, и ничего кроме намека на присутствие, даже не отголоска, он не чувствовал.
Расстояние стало непреодолимой стеной, о которую Эйн бился, срывая ногти.
Пока его разбирали на куски.
Лаури убрал пилу.
Эйн тяжело дышал, горло саднило от крика, и было больно-больно-больно… Бляста, как же больно!
Слова Галлары доносились словно сквозь толщу воды:
— Человек, останови его. Используй эмпатию. Или он убьет тебя.
Мысли путались, разлетались на обрывки от боли.
Эйн замотал головой и не сразу понял, что это делает.
Эмпатии не осталось, да и что он мог — боль использовали, чтобы ограничить дев, удержать их.
Нет. Нет, невозможно…
Я не смогу…
Эйн не сразу понял, что хрипит это вслух, хрипит сорванным от боли горлом.
Даже стыда не осталось. Только боль.
— Еще раз, — сказал Галлара. Снова опустилась пила.
Эйн заорал, перешел на хрип, задергался, но не мог освободиться.
Лаури срезал с него полоску кожи, мышц. Эйн видел, как расходятся ткани, как проступает кровь, как пила вгрызается в кости.
Следом накатил ужас. Не перед смертью — Эйн в тот момент едва соображал. Хотел бы умереть.
Нет, то был ужас живого существа, которое смотрит, как его разбирают на части.
Он тянулся к метке, к эмпатии — сделал бы что угодно — лишь бы это остановить.
«Мара! Мара, помоги мне!»
И какая-то его равнодушная часть — которая всегда оставалась в стороне и во время пыток у Рьярры, и теперь — шептала, что так даже лучше. Хорошо, что Мара не слышит. Как убого и отчаянно Эйн ее зовет.