— Расскажи, — попросил Эйн. — Ради чего это все?
Ради чего столько крови и переломанных жизней — Эйн хотел бы спросить именно так. Потому что был человеком и не понимал таких, как Галлара. Но это был неверный вопрос.
Верный звучал иначе:
— Ради чего столько усилий?
Да, Галлара воспринимал это именно так: череду таких, как Ойлер, череду таких как Лаури.
Просто усилия на пути к цели, неудачные шаги, которые приближают к успеху.
— Довольно очевидно, человек. Это единственный путь вперед. Герия остановилась и потому умирает. Герианцы ни к чему не стремятся, не пытаются стать чем-то большим. Им достаточно развить себя до определенного уровня. Тем, кто хочет жить, кто хочет знать, кто хочет стать чем-то большим — этого не хватит.
Эйн почувствовал: вот оно, то, что с самого начала было на виду, и в то же время, что-то очень важное. То, на чем Галлара построил всю свою жизнь.
И от того хотелось смеяться:
— Какой же ты голодный. И какой же ты пустой. Сколько в тебе вообще металла? Может, даже больше, чем мяса, и точно больше, чем мозгов. Ты бы все заменил, если бы мог, да? Каждую несовершенную, дурацкую клетку тела. Сделал бы их лучше.
— Да, человек. Заменил бы. Но это невозможно.
— И все это, — Эйн наклонился к нему близко-близко. Так, что видел только линзы глаз, ничего больше не осталось, — из-за самого дурацкого, самого убогого страха. Страха быть живым. Со всеми глупостями, ошибками и слабостями жизни, — он использовал эмпатию снова. На сей раз сильнее: позвал, зная, что Галлара не мог не откликнуться. Сколько бы он ни резал себя, сколько бы частей не заменил на ларралы. Способность чувствовать и любить он все же не вырезал. — Чувствуешь? Чтобы ты ни делал. Ты так и остался живым. И да, это сделает тебе больно. Я сделаю.
И когда Эйн протянул руку и коснулся волос Галлары, тот впервые показал слабость.
Галлара вздрогнул и прикрыл глаза.
После все стало проще. Эйн знал, чувствовал, что делать. Он подтащил себе металлический раскладной стул, расположился неподалеку от Галлары.
Тот следил за ним непроницаемыми линзами глаз, но Эйн уже видел, что что-то поменялось. Теперь понимал, на что давить.
Он ничего не спрашивал и не говорил, потянулся эмпатией и позвал.
Осторожно и мягко.
Эйн сидел к Галларе достаточно близко. Мог бы коснуться, просто протянув руку. Но не дотрагивался, в этом и был смысл.
Просто молчал, звал с помощью эмпатии. И ждал.
И Галлара нарушил молчание первым:
— Говори, человек. Ты же для того сюда пришел. Говорить и спрашивать.
Но Эйн промолчал, усилил только действие эмпатии. Словно невесомо потянул за невидимые крючки, и Галлара скривился всего на мгновение. Прикрыл глаза и открыл их снова.