Он не дал ему ответить, прижал лезвие к коже под ключицей, надавил, а потом, когда лезвие вошло наполовину, провернул.
Галлара смотрел на него непроницаемыми линзами глаз. Словно впитывал, фиксировал по кадрам каждое движение, каждый вдох и каждый выдох.
— Эй, — шепнул ему Эйн, использовал импульс, совсем слабый укол эмпатии. — Поблагодари меня. Скажи мне спасибо, за то, что я делаю тебе больно.
— Ты не делаешь мне больно, человек. Ты тратишь время. Свое и мое.
— Не переживай, оно у нас есть. Особенно у тебя. Ты будешь жить. И в твоей поганой, твоей бессмысленной жизни не останется ничего кроме свободного времени и любви ко мне. Даже рук и ног.
— Любопытно, человек. Продолжай.
О, Эйну было, что ему сказать.
— Ты столько сделал, чтобы стать лучше, Галлара. Вырезать из себя слабости, и вот ты здесь. В крови и говне из которых ты так и не выполз.
— Дальше, — бесстрастно заметил Галлара. Но Эйн заметил: как едва заметно дрогнули ресницы, как на доли миллиметра расширились линзы зрачков.
Он потянулся эмпатией — невесомо, мягко. Едва заметно и аккуратно.
Сделал надрез по груди Галлары — прочертил линию как скальпелем. И тут же накатило: Лаури нависал над Эйном, беспомощным, извивающимся от боли, точно так же.
Подступила тошнота, он стиснул зубы, выдохнул со свистом.
— Это пройдет, — спокойно, уверенно сказал ему Галлара. — Кошмары и страх. Бессмысленные реакции.
Эмпатия заставляла его это говорить, и она же заставляла его хотеть — быть к Эйну ближе, помочь ему.
А Эйн просто хотел сделать Галларе побольнее в ответ. За себя и за Лаури, который был точно такой же жертвой. Только жертвой он был с рождения.
Даже не знал, что можно иначе.
Был изувечен заранее.
— Да, Галлара, пройдет, — Эйн оскалился. — Я оставлю тебя позади. Обрубок того, чем ты был. И буду жить дальше. А ты останешься в коробке, как никому не нужный инструмент.
Он отступил от металлического стола, выдохнул сквозь сжатые зубы. Тана пошевелилась, и он только тогда вспомнил, что действительно. Она же все время была рядом.
— Хочешь меня подменить? — спросил он. Сам не знал, чего бы хотел больше: отойти, выдохнуть, хоть как-то справиться с желанием убить Галлару, перерезать ему глотку прямо сейчас. Или бить ножом снова и снова, пока на столе не останется просто неподвижный кусок мяса.
— Ненадолго, — мягко отозвалась она. Приблизилась, невесомо ступая босыми ногами по полу. Браслеты на щиколотках в этот раз не издавали ни звука.
Эйн мог бы подумать, что сошел с ума и придумал Тану. Но ее сила пропитывала воздух. Такая огромная, что ее не получалось осознать.