«Я могу помочь, Габриэль. В любой момент. Пожалуйста, позволь мне помочь».
Она говорила искренне, и бессилие что-то изменить делало ей больно.
Вот же дурочка.
Эйн стискивал зубами пластик импровизированного кляпа, терпел агонию, и думал:
Ты и так уже помогла. Ты рядом.
Остальное будет легко.
Вдох.
Выдох.
Миллиметр за миллиметром, лезвие все глубже.
Холод под лопатками. Рьярра и ее уроки терпеть боль.
Глаза Мары.
Держись, солдат. Не смей кричать. Боль — это путь, вдох и выдох — твои шаги.
Пока еще можешь дышать — иди.
Вперед.
Один единственный момент врезался в память, и Эйн знал — останется там навсегда. Будет приходить по ночам в кошмарах, стоять перед глазами замершей, зависшей проекцией — миг, когда Ойлер закончил резать, и поднял руку Эйна к лицу, прищурился, разглядывая, как любопытную деталь.
И даже боль отступила — ее смыла ледяная, отрезвляющая волна ужаса.
Эйн обо всем забыл, о том, что в лабораторию вот-вот могли ворваться, о Маре рядом. Все смотрел и смотрел на обрубок, и эти секунды, казались застывшими — остановленным кадром в фильме.
А потом Ойлер посмотрел на него, небрежно отложил руку, и снизу-вверх его глаза казались светящимися изнутри.
— Держись, приятель Эйн. Вот теперь начинается настоящее веселье.
Он взял механическую руку, и красные вставки на ней были цвета крови.
Тонкие нити вытягивались из плечевого сочленения, шевелились, словно чуяли кровь.
— Кричи, — шепнул ему Ойлер, и приставил ларрал к ране. — Мне нравятся твои крики.
Эйн завыл — нити пробирались в его тело, и рана горела, будто ее опустили в кипяток, и боль становилась все сильнее и сильнее, стирала его и все вокруг.
Эйн забился на операционном столе, но держатели прижимали его к металлическому покрытию, не давали сбежать.
И билась в голове одна единственная мысль — будто чужая: не надо, не надо хватит, я не могу, не могу, нет!
Он хотел потерять сознание. Хотел исчезнуть, но агония была якорем, булавкой — пришпиливала его к реальности, как бабочку. Насквозь.
Потом пришло ощущение, легкое, едва заметное. Эйн не знал, как распознал его за болью, как сумел почувствовать — он повернул голову.
Мара держала его за руку, сжимала пальцы, смотрела — устало и решительно. И в тот момент стало легче.
Эйн сумел выдохнуть, заставил себя кивнуть сквозь отступающую боль.
Его колотило, пот лился по лицу и шее, и пытка подходила к концу.
— Великолепно, — тихо, с искренним восхищением выдохнул Ойлер. И Эйн ударил его, резко и сильно, без замаха.
Ублюдок перехватил его руку.
Его черную с красным механическую руку.
Эйн едва мог поверить своим глазам. Он мог управлять ларралом — вообще не чувствовал разницы между живой рукой и механической. Только чувствовал сквозь боль — легкость.