А еще там были птицы.
— А сейчас вспоминаю и думаю, я бы туда вернулся. После войны, после бесконечного выживания — я каждый день считаю минуты, столько всего надо успеть, и времени мало-мало, бляста, каждый раз мало. Да, было бы здорово оказаться там снова. Убедиться, что так бывает — скучная, размеренная жизнь. Что я не придумал ее себе от отчаяния.
Мара молчала, лежала тихо-тихо, и впитывала и его слова, и его память. Дышала той зеленью и запахом листвы.
— Поехали со мной, — предложил ей Эйн. И в тот момент точно понимал, что именно предлагает и почему. — После войны с илирианцами, после всей мясорубки. Ты и я. Давай хоть со стороны посмотрим, как это — никогда никуда не спешить.
Она не верила, что они выживут. И что останется целым то счастливое, скучное место.
Но она пообещала:
— Хорошо, Габриэль. Я поеду с тобой. Я тоже хочу это увидеть: дорожки, с которых можно сойти на грунт, растения, которые растут сами по себе. И как это — никогда не спешить.
Они с Марой проговорили несколько часов. Обменивались воспоминаниями, крохотными, ненужными событиями из прошлой, оставшейся далеко позади, жизни. Эйн каждый раз говорил себе, что надо спать, что потом времени не будет, зарекался — договорю вот это и все. Потом договаривал, спрашивал что-то и слушал в ответ.
О дождях на Герии, и о том, как Мара еще в интернате угнала скайлер незадолго до Испытания. Вырвалась полетать, потому что думала — она не переживет финальный экзамен, и перед смертью хотела почувствовать в последний раз, как хлещет по лицу ветер, вышибая из головы мысли и страхи, и как это здорово — на короткое мгновение принадлежать только себе и не думать ни о чем.
Она знала, что ее накажут. И это не имело никакого значения.
Тогда за нее вступилась Льенна, а после отчитала, как ребенка. И Маре было стыдно, за то, что подвела, и еще сильнее — за то, что перед Испытанием думала о смерти. А не о том, как победить.
«Тянись к цели, Мара. Что бы ни произошло, даже если ситуация кажется безнадежной, ты должна тянуться к цели. Изо всех сил. И тогда, если ты умрешь — ты не умрешь победительницей. Но и проигравшей не умрешь тоже».
Когда Эйн наконец уснул, эти слова крутились у него в голове. Снилось, что илирианцы объявили войну, и осталось несколько часов до нападения, а он пытался дозвониться до членов Сопротивления, и ни у кого не работа коннект. Эйн просыпался, смотрел на часы, прижимал к себе Мару, и быстро отрубался снова.
Он был почти уверен, что в конце концов разбудит его или звонок Леннера, или звонок будильника, но окончательно он проснулся от похоти и чувства, что отжимается. Ощущение просочилось в его сон — размеренное напряжение мышц, вдохи и выдохи, и образ, от которого теплело внизу живота — крепкие мужские запястья в захвате узкой женской ладони.