— Что же будет теперь? — с любопытством прищурился Ойлер. — Неужели шоу закончится так бесславно. А я болел за твою женщину.
— Останови его. — Эйн искал выход, и не находил. Но нужно было что-то придумать. — Останови, я заплачу тебе вдвое больше.
— Нет, приятель. Нет. Никто не нарушает правила Коридора. Даже я.
Эйн не успел ему ответить, он услышал голос Мары внутри себя, ее просьбу — быструю, красную, пропитанную болью:
«Помоги мне, Габриэль».
Он ответил инстинктивно, еще не до конца понимая, о чем Мара просила, но в тот момент это не имело значения:
— Да.
«Прими мою боль».
А потом агония — выворачивающая, огненная — расцвела цветком в животе, и Эйн не закричал только потому, что задохнулся.
Он едва не рухнул на платформу, уцепился за металлическое плечо Ойлера, и увидел — Мара вывернулась, сбила подошедшего к ней урода, и вскочила. Легко и свободно, будто и не было того удара. Она не чувствовала больше боли, не чувствовала усталости.
Она сказала «прими».
Эйн принял, и теперь жалел, что не умер от болевого шока.
Удары сыпались на нее еще, но Мара шла вперед, уворачиваясь от выскакивающих лезвий, убивая, не останавливаясь ни на мгновение.
И она дошла. Первая, кто прошел Коридор Должников.
Она остановилась у белого кресла Ойлера — прямая, залитая кровью. Крупные капли катились по кнуту, падали на пластик.
— Я прошла Коридор. Сдержи слово.
Ойлер рассмеялся, взял ее свободную руку и поцеловал, перемазываясь кровью:
— Конечно, милая. Как скажешь. Отличное получилось шоу.
После всего, что случилось, Ойлер их просто отпустил. Он вернул Маре флаер и отсалютовал: «летите, дети мои».
Эйн ничего не ответил ему и гордился собой, потому что оставался в сознании и не стонал. Мара снова разделила боль между ними, и агония отступила, стала терпимой. Ее просто нужно было пережить, совсем чуть-чуть, пока трущобы и ад Ойлера не останутся позади.
Эйн читал это в чувствах Мары: потерпи, Габриэль. Я вывезу нас отсюда и заберу боль на себя.
Если бы ему не было так плохо, он бы ответил, что все в порядке. Но агония изматывала.
Маре нужно было в медицинскую камеру — в хорошую, герианскую камеру, которая могла спасти жизнь кого угодно и от чего угодно, при условии, что пациент попадал в нее живым.
Эйн сел на скайлер сзади, наклонился ниже и положил руки поверх ладоней Мары — если бы она отрубилась, так он успел бы перехватить управление.
Скайлер начал медленно подниматься вверх, сквозь пелену голографических реклам, бесконечные трущобные ярусы. Эйн посмотрел вниз и подумал: если бы он упал, сколько пришлось бы лететь.