— У меня получилось, — сказала Мара. Повторила громче. — Получилось.
И ее затрясло сильнее.
Эйн подошел, опустился рядом. У него не было права ее утешать, больше не было. Но никто другой не смог бы этого сделать.
— Получилось, — отозвался он, притянул ее к себе. Она дернулась, уцепилась когтями в футболку у него на груди. — Мара, уже все. Ты справилась.
— Пусти, — выдохнула она. Хрипло. — Пусти, Габриэль.
Но она не отстранилась, притянула его к себе.
— Ты не умеешь делать больно, — сказал он. Потом понял, что не прав, сказал иначе. — Ты не умеешь делать больно так, чтобы не было больно тебе. Мара, мне жаль.
Она с шумом втянула воздух, напряглась. Впилась когтями сильнее:
— Ты не можешь… У тебя нет права…
— Нет, — согласился он. — Конечно, нет. Я перед тобой виноват. Я еще буду за это расплачиваться. Но сейчас я тебе нужен. И я у тебя есть. С этого момента я всегда у тебя буду.
Оказывается, это было возможно — без метки, без герианских фокусов чувствовать кого-то еще, чувствовать эмоции, быть с кем-то связанным. Эйн просто никогда никого так не любил.
Не знал, что так бывает.
Эта любовь не была красивой, и уж тем более не была честной. И Эйн не врал себе — что сможет отпустить, что примет смерть Мары, что оставит ее одну, трястись от бессилия и боли.
Она уткнулась лицом в его плечо — и Эйн вспомнил, как пришел к ней однажды и увидел ее залитую герианской кровью. Как понял тогда, она делала то, что должна — все, что должна, но за этой ей приходилось платить перед своей совестью.
И теперь она смогла изменить Леннера, только переломав его.
Мара говорила — я знаю, как это. Считать себя мертвой и хотеть жить.
Она не смогла переломать его, не заплатив собственной болью.
Эйн чувствовал влагу сквозь футболку. Мара плакала беззвучно, безнадежно. На нее навалилось все вместе — боль от предательства Эйна, и страх смерти, и напряжение последних дней, и неспособность справиться.
Она говорила ему: я все. Габриэль, я больше не могу.
Во что бы то ни стало, Эйн должен был ей помочь.
Глава 70
В конце концов, она уснула, уткнувшись Эйну в плечо, и он отнес ее в жилой бокс — новый, в тот, куда она переехала после… после.
Эйн запрещал себе вспоминать: как она схватилась за кнут, а он за игольник, и момент выстрела. Она выжила только чудом, уже который раз выживала чудом — и Эйн думал, что рано или поздно любые чудеса заканчиваются.
Ее новый жилой бокс оказался почти пустой — узкая солдатская койка, тумбочка рядом, и магнитный крючок, на котором висела запасная униформа.
Мара проснулась на пару секунд, когда Эйн положил ее на кровать, сам устроился рядом.