— Герианец послушал бы свою деву.
— Даже если она хочет умереть? — спросил Эйн. Просто спросил, спокойно, не пытаясь судить.
Ответ Мары запоздал на долю секунды — и только это ее выдало:
— Да. Даже если так.
Эйн кивнул, принимая ее слова. Спросил снова:
— Любой?
Он увидел, как она напряглась сильнее, отстранилась — едва заметно прищурились глаза в прорезях герианской маски.
— Мне не нравится этот допрос, Габриэль.
— Это не допрос, — спокойно отозвался он. — Я просто хочу знать больше. Я ведь никогда особо не спрашивал, подсматривал какие-то детали в твоем сознании. И сам делал выводы. Знаешь, я думал, я все о вас знаю. Я был таким идиотом.
Она смерила его подозрительным взглядом, беспокойно царапнула когтями по покрывалу рядом с собой:
— «Был», Габриэль?
— И есть, — легко согласился он. Подумал, что наверняка сейчас разозлит ее до красной пелены перед глазами. Хотя нет, не красной. Черной. — Но я идиот, которого ты любишь.
Она вздрогнула, с шипением выдохнула сквозь зубы:
— И поверь, я жалею об этом.
Да, он это знал, признавал, что у нее есть причины.
— Ты не ответила. Про герианцев: любой бы принял решение девы?
Хотя он и так знал ответ.
— Нет, — тихо, зло отозвалась Мара. — Мы тоже разные, Габриэль. Каждая пара решает это между собой. Но ты не герианец, ты не хочешь им быть. Ты ненавидишь все, что с нами связано. Но тебе нравится нас использовать.
Она злилась, конечно, злилась. И чувствовала, что ее предали. Ну, и постоянная боль вряд ли добавляла ей хорошего настроения.
— Мне многое не нравится, — признал Эйн. — А тебе многое не нравится в людях. Но ты все равно поступила по-человечески с выбраковкой. Ты знала, что мне не принять ее смерть, и не собиралась убивать.
Она молчала, и что-то изменилось в ней — что-то заставило ее прислушаться. Эйн чувствовал.
— А я никогда не поступал по-гериански, — признал он. — Даже ради тебя.
— Ты не можешь стать герианцем, Габриэль. А я — человеком. Мы были связаны меткой, и даже этого оказалось недостаточно.
Он фыркнул, подумал — она и правда верила в это «даже», а он теперь видел то, что следовало заметить намного раньше:
— Конечно, недостаточно. — И повторил, как приговор самому себе. — Ведь я никогда не вел себя по-гериански.
— Я уже сказала тебе — ты не можешь стать одним из нас. А я не стану человеком.
Он фыркнул — устало, невесело, и сказал:
— Нам и не надо. Но я могу поступать как герианец, когда тебе это важно. Потому что тебе это важно. Это то, как мы идем друг другу навстречу. А я, знаешь, хочу, чтобы мы снова пришли друг к другу.
Эйн был готов к отказу — даже к резкому, злому. Понимал, что заслужил, прокручивал в голове, что ответит, как будет убеждать. Но Мара молчала, долго, и он ни о чем не спрашивал, давал ей время. Не мог отделаться от мысли, что Мара его проверяет.