— Ты же моя. К кому мне еще возвращаться?
Она промолчала, и Эйн сказал то, что ей обязательно нужно было понять:
— Тогда я стрелял не в тебя. Меня просто перемкнуло. Я видел перед собой только Рьярру. Вернулся в ее камеру, вспомнил, как было больно. Мара, я даже… я даже не знал, что творю, веришь? Я сначала выстрелил. И только потом тебя увидел.
Она рассмеялась, невесело и по-гериански — имплант не адаптировал смех, и Эйн только тогда заметил, насколько чуждо, не по-человечески это звучало. Мара так редко смеялась.
И он не мог вспомнить, чтобы она смеялась от радости.
— Габриэль, ты сходишь с ума. О каком наказании речь? Я ударю тебя еще раз, и ты перестанешь меня видеть. И выстрелишь снова.
Он усмехнулся и вышло тоже невесело:
— В этот раз я не возьму с собой игольник. И знаешь, наверное, дам себя привязать.
Он старался показать, что готов, что справится, хотя ни в чем не был уверен — себе, именно себе не доверял до конца.
— Откуда ты знаешь, что я смогу тебя простить? Даже после наказания. Я уже пыталась. И у меня не вышло.
— Да ты просто бей, пока не простишь, — предложил он. Почти гордился тем, что голос не дрогнул.
— Я убью тебя, — тихо отозвалась она. — Я засеку тебя насмерть.
Когда они встретились, и он думал, что Мара его убьет, хотел попросить ее перед смертью: пожалуйста, только не кнутом.
Такой смерти он боялся больше всего.
— Не убьешь, — хорошо, что она не могла его чувствовать в тот момент. Не знала, как его выворачивало от страха. — Ты не хочешь меня убивать.
Она колебалась. И хотела согласиться.
— Габриэль…
— Мара, — спокойно, твердо перебил он. — Просто скажи «да». И давай попробуем. А что будет после — будет после.
В тренировочном зале было пусто и тихо, программа освещения работала в режиме экономии. Тусклый свет ложился на белое полированное покрытие пола.
Эйн остановился в центре, замер — потому что вдруг поймал себя на мысли: а что дальше?
Он не сомневался, собирался дойти до конца.
Просто слабо себе представлял, наказание — это как.
Пытки представлял без проблем, а наказание — нет. Его даже в армии не наказывали, не за что было.
— Знаешь, ты лучше сама скажи, что дальше. Потому что я не знаю.
Она молчала у него за спиной, и ее присутствие ощущалось очень остро. И Эйн как наяву представлял ее пальцы на рукояти кнута. Как горели метки на рукояти.
— Раздевайся, Габриэль.
Сказала она. Голос прозвучал неестественно громко в тишине тренировочного зала.
— Хорошо. Закроешь дверь?
Он не хотел, чтобы его видели в такой момент. Даже если какой-нибудь посторонний герианец, на которого Эйну было плевать.