— Заблокирую. Нам никто не помешает.
Он усмехнулся, потому что представил, как это звучало со стороны. Он бы сам, если б услышал, подумал не про наказание.
— Раздеваться целиком или только футболку?
— Кровь натечет на штаны.
Он с шумом втянул воздух, выдохнул:
— Пусть, — стянул футболку, сжал в кулаке. Подумал: куда отложить, а потом сообразил, что не взял ни кандалов, ни веревки. Кое-как обмотал запястья футболкой, сам опустился на пол на колени, подставил спину.
Вдохнул.
Выдохнул.
Напомнил себе — это уже было. Когда он готов был принять от нее удар. Когда ждал и ненавидел.
Теперь ненависти не осталось, и казалось, что от этого будет больнее.
— Габриэль, тебя трясет.
Он криво усмехнулся, ничего не ответил. Голос бы дрогнул.
Мара подошла близко — так близко, что Эйн чувствовал тепло ее тела, шепнула:
— Я тебя накажу. И прощу. И все будет зря, потому что уже ты станешь меня ненавидеть.
— Не стану, — отозвался он. — Верь мне. Хотя бы в этом.
Зажмурился, потому что понимал — вот они, его последние мгновения передышки.
— Перед тем, как я начну… скажи, что любишь. Хочу это услышать.
Она верила, что услышит это в последний раз.
— Люблю, — легко признал он. Оказалось, это просто.
Она отступила на шаг, потом еще и еще.
И Эйн по-дурацки, так невовремя почувствовал себя одиноким.
Мара размахнулась.
И ударила.
Глава 71
Эйн выдохнул на удар, вцепился пальцами в ткань футболки, и стиснул зубы — чтобы не заорать. Уже знал, что если выдыхать — легче. И знал, научился, что наступает момент, когда никакое легче уже не помогает.
Мара была права — он ненавидел, как ни старался держать в голове, что сам на это согласился, что так надо, все равно ненавидел. Но не ее. Всю ситуацию, то, что до этого дошло, и выворачивающую, обжигающую боль.
Один.
Он напрягся, вдохнул, приготовился ко второму удару.
Его не было, и ждать было так же невыносимо, как знать, что будет больно. И от этой боли не выйдет сбежать, она будет как вода, захлестывать с головой, смывать все, что делало Эйна Эйном — наступит момент, и он уже не сможет молчать, и начнет стонать. Потом стоны перейдут в крики. Крики — в бессвязные просьбы, беспомощные, жалкие.
«Нет, пожалуйста, хватит».
А потом закончатся и просьбы, но кнут не остановится, и станет больнее.
«Пожалуйста, дай мне умереть».
«Я хочу умереть».
И в конце концов останется просто безмозглый воющий комок мяса.
Два?
Удара не было.
Мара тяжело дышала за спиной, и хотелось попросить ее: давай покончим с этим побыстрее.
Эйн знал, на что шел. Был готов — даже теперь, принимал, как необходимость. За метку, за жизнь Мары приходилось платить болью, беспомощностью.