— Я тоже, Габриэль, — тихо и устало признала она. — Мне тебя не хватает. Мне все время больно. Я не справляюсь. Сегодня перед Испытанием я дала себе слово: если ты не вмешаешься, я прощу тебе. Все, что угодно. Даже то, как ты использовал метку против меня.
Эйн выполнил условие — смотрел, как мелкую выбраковку давило потолком, и ничего не сказал. Даже не попытался спасти, потому чувствовал — можно довериться.
Но иногда доверия мало.
— Я не могу сдержать даже то, что пообещала себе, Габриэль, — признала Мара. — Я не знаю, как тебя простить.
— А герианца… если бы герианец предал метку, как бы ты поступила?
Мара с шумом втянула воздух, выдохнула зло:
— Я бы сняла с него кожу. Я бы наказала, заставила бы выть от боли, — но она осеклась, добавила резко, будто напоминала самой себе. — Но ты не герианец. И ты нужен Сопротивлению.
Эйн не мог позволить себе слабости, не мог перемениться в лице. И выдать, как быстро, как панически колотилось внутри сердце — не мог тоже.
Ему удалось сказать спокойно, равнодушно:
— Хорошо. Сними. Если тебе это нужно, чтобы простить — ладно. Заставь меня выть от боли. Я готов. Это того стоит.
Она дернулась, как от удара — застыла, когда поняла, что выдала себя, и в голосе прозвучало напряжение:
— Не предлагай, Габриэль. Ты чуть не застрелил меня за это. Ты не сможешь принять наказание, ты просто не выдержишь. И я не могу позволить тебе сломаться. Скоро война, и ты будешь нужен. Мы с тобой не стоим такого риска.
Меррик бы сказал, что она права. Бляста, даже сам Эйн так бы сказал. Раньше, когда еще не понимал и не любил.
— Мара, я и так сломаюсь, — спокойно признал он. — Ты будешь мучиться от боли, умирать каждый день по чуть-чуть, и я буду это видеть. Знать, что это моя вина, что мог бы спасти. Вспоминать каждый долбанный шанс, который упустил. И когда тебя не станет, от меня тоже ничего не останется. Поверь, я для всех стану бесполезен.
— Если бы я знала, я бы заблокировала метку намного раньше. Пока еще не стало поздно, — отозвалась она. — Пока ты еще…
— Не любил тебя? — фыркнул он. — Ты не знала. Даже я не знал. Не хотел об этом думать. У меня вообще с женщинами в жизни как-то не складывалось. Я кому-то нравился, много с кем спал… ну, до Рьярры. Но ничего серьезного так ни разу и не получилось. Я служил, оказывался на гражданке не так часто, а потом мне снова надо было уезжать. Ни к одной девчонке мне не хотелось вернуться.
— Зачем? — спросила Мара.
— Зачем я это говорю?
— Зачем тебе возвращаться ко мне?
В тот момент он понял, что да — не ошибся. Понял, почему именно она, из всех женщин, которые встречались ему в жизни.