Ну же! Два?
Тишина за спиной.
— Приготовься, — шепнула Мара. Это было милосердно с ее стороны. Давать ему время, собраться. Рьярра никогда этого не делала.
И Эйн был сейчас с Марой, потому что она была совсем другая. Его стальная дева. Ее жизнь дорого стоила.
Эйн готов был платить. Цеплялся за старую мысль, за то, что понял о герианцах, подсмотрел в разуме Мары: женщина отдается, мужчина должен быть готов к тому, что она отдает.
Выдохнул снова.
Она медлила, и ее дыхание звучало слишком быстро и слишком отчетливо.
Эйн прочистил горло, заставил себя говорить:
— Если надо наказать… накажи.
Он не стал говорить: если _тебе_ надо.
Он не услышал — почувствовал, как она вздрогнула, подалась к нему. С глухим звуком упал на пол кнут.
Пальцы Мары коснулись затылка, зарылись в короткие волосы. Она царапнула когтями — легко, невесомо.
Голос звучал хрипло и отчетливее в нем звучали металлические нотки импланта. И Эйн думал — она говорила на герианском, и что-то терялось, когда голосовой модуль трансформировал ее слова в человеческую речь. Какой-то оттенок смысла, который ускользал, проваливался в пустоты между искусственными нотами.
— Я не могу, Габриэль. Я бью тебя, а больно мне.
Он сглотнул, подался назад — она касалась головы прохладной ладонью, и боль затихала, становилась терпимой.
— Нам, Мара. Больно — нам.
Она скользнула пальцами вниз, переместила ладонь — пальцы легли на горло ошейником. Эйн раньше думал — никогда не сможет стерпеть. Помнил, как душила Рьярра, как ненавидел сам факт — хват будто ошейник на собаке. А движение Мары успокаивало, молчаливо напоминало: я здесь, Габриэль. Как это делала метка.
Мара отпустила, обошла его и мягко опустилась напротив, подалась вперед — накрыла его руки своими, мягко разжала сведенные судорогой пальцы. Потом осторожно, медленно, будто раненная приблизилась, уткнулась лбом в плечо Эйна — в тот момент он очень остро чувствовал, насколько выше ее, насколько сильнее физически.
— Габриэль, — шепнула она. — Раздели мою боль.
Он подался к ней, коснулся губами лба над имплантами маски:
— Отдай.
Мара протяжно выдохнула, запрокинула голову — коснулась губами губ Эйна. Легко и естественно, привычно.
И метка вернулась — она хлынула болью, силой и мешаниной чувств, сбивающим с ног водоворотом. Страха и разочарования, робкой надежды, жажды и одиночества, всего, что кипело у Мары внутри.
Это было невыносимо, выворачивало изнутри агонией, но Эйн не променял бы эти чувства ни на что другое. Он больше не был один.
Мара цеплялась за него, бездумно впивалась когтями в руки, и это тоже было правильно.