Медленно заскользила вверх прозрачная перегородка — сама по себе, герианка не делала знака, а значит, и правда не могла ею управлять:
— Твоя выбраковка ждет. Иди к ней.
— Сука, у нее есть имя. Тебе лучше запомнить.
Он больше не смотрел на герианку, только на Киру. И видел себя будто со стороны — как только приподнялась прозрачная преграда, он схватил свою мелкую и прижал к себе.
Так баюкают сломанную руку.
С ужасом, что что-то случится снова.
И снова будет больно.
Мелкая вцепилась в него в ответ. Уткнулась в Леннера лицом и разрыдалась.
И уже за это хотелось вырезать эйновой герианке сердце, но Леннер не мог даже врезать ей по лицу — не мог заставить себя разжать руки и выпустить Киру.
Леннера и мелкую герианку увели — не обратно в тюремный бокс, а в отдельную комнату, в одном из пустующих секторов для персонала: герианцев на базе было меньше, чем жилых помещений.
Эйн смотрел им вслед — Леннеру и мелкой — и чувствовал, что все поменялось и для него тоже.
Когда начал опускаться потолок, когда Леннер, озверев, бился в прозрачную преграду, пытаясь спасти выбраковку — внутри Эйна было холодно и тихо.
Он смотрел со стороны.
Кто-то внутри кричал: почему ты стоишь? Спаси ее! Она же умрет, ее раздавит у тебя на глазах. Бляста, Гэйб, это ребенок, ты должен ей помочь.
Он не пошевелился.
Слушал голос Мары, отсчитывал время ударами собственного пульса — сильными, размеренными. И был уверен, что Мара не убьет девчонку.
Чутье, которое он не мог объяснить.
Что она — не сможет.
Это чутье было живучим, оно не пропало даже когда опустился потолок.
И когда мелкая оказалась жива, Эйн не удивился. Он только подумал о Маре: почему я тебе не верил?
Он же знал ее, знал и чувствовал все, чем она была. Видел ее изнутри.
И подозревал. Да, она была способна на жестокость. Да, она не жалела выбраковку и не ценила ее. Но она все равно бы ее не убила.
Потому что она ценила Эйна, делала все для него, и знала, что он не сможет этого принять.
Он был таким идиотом.
И он сделал ей больно.
Наверное, после всего, что случилось, даже Леннер ее боялся. А Эйн видел слишком много. Жаль, что увидел так поздно.
Как только они остались одни, Мара обхватила себя руками. И ее затрясло.
Эйн, Леннер — они видели в ней стальную деву. Уверенную, сильную герианку, которая умеет добиваться своего, готова пачкать руки, чтобы это делать.
А то, чего ей это стоило — оставалось за кадром.
Мара сделала несколько коротких, спотыкающихся шагов к стене, неловко сползла вниз — у нее больше не было сил стоять. Напряжение последнего часа ушло, даже воли не осталось.