— Что?
— Ты хочешь, чтобы я тебя научила, я это сделаю. Если у меня не выйдет, я признаю, что ты прав.
— Если я откажусь?
— Это докажет, что у тебя травма и ты не способен оценивать объективно. Мы оставим эту тему и больше не будем к ней возвращаться.
Эйн чувствовал себя так, будто в нем пробили дыру. Как ледяным ветром насквозь, навылет.
— Ты не можешь… — он не договорил, оборвал себя на полуслове, потому что, конечно, Мара могла.
Легко, играючи. Кто ей Эйн, в самом деле и что ей до его страха? Герианцы не щадили ни себя, ни других. И Мара — красивая сильная Мара, из которой Герия сделала убийцу — тоже никого не щадила.
— Я не хочу этого делать, — сказал он. — Слышишь ты, я не хочу.
— Не делай, — она смотрела невозмутимо, абсолютно бесстрастно. Глаза казались стеклянными. — Продолжай жить в страхе.
Сердце изнутри колотилось о грудную клетку. Пыталось выломаться.
— Ты не знаешь…
Как это — ломаться. И больше никогда не ощущать себя целым.
— Не знаю.
— Чего ты от меня хочешь?
— Встань на колени.
Нужно было послать ее, послать к блястовой матери. Эйн не обязан был ничего ей доказывать. Кто ему Мара в самом деле? Какая разница во что она верила и что думала.
Собственное тело казалось чужим. Он выбрался из кровати, опустился на пол на колени, уткнулся лицом в скрещенные руки и спросил:
— Довольна?
Он не хотел, чтобы она видела его лицо.
Мара не ответила, встала тоже, Эйн слушал ее невесомые, мягкие шаги и каждый был как ледяная игла под кожей.
— Я буду тебя ненавидеть, — сказал он. — По-настоящему ненавидеть.
И бояться. Кто бы знал, как Эйн устал от страха.
Мара вернулась, он все-таки не выдержал, поднял голову, посмотрел на нее. На рукоять кнута в ее ладони.
Не надо было этого делать. Не надо было вставать на колени, не надо было ничего объяснять и доказывать. Он уже чувствовал — удар, и разрывающее ощущение боли. Помнил в подробностях.
— Закрой глаза, Габриэль.
— Нет.
Она зашла ему за спину, он почувствовал движение воздуха, и все-таки зажмурился.
Мара не ударила, осторожно, едва ощутимо коснулась ладонью загривка, провела кончиками пальцев вдоль позвоночника, будто перечеркивала старые шрамы или наоборот, ласкала их.
— Кнут — это инструмент, Габриэль. Его применяешь ты, или его применяют к тебе, в конечном итоге это просто вещь. — Он почувствовал прикосновение рукояти к лопатке, содрогнулся всем телом. От ожидания все внутри переворачивалось.
И страх перед болью был поганее самой боли.
— Не тяни, — сказал он. — И эти идиотские поучения мне не нужны.
Он сжимал кулаки так, что побелели костяшки — потому что иначе тряслись бы руки. Эйн ждал звука с которым активируется герианский кнут — тихого, почти неразличимого жужжания. Его не было.