— Ты исцелишь меня сексом?
Она выпрямилась, посмотрела с сомнением:
— Нет. Не думаю, что это возможно.
— Ну, я мог помечтать.
Он первым забрался в постель, укрылся одеялом. Мара скользнула следом.
«Что ты делаешь? — подумал он. — Какого черта торчишь со мной здесь, вместо того, чтобы идти работать? У тебя же забот по горло».
Он не сказал этого вслух. Боялся, что она и правда одумается и уйдет.
— Я не понимаю тебя, Габриэль, — со спокойной, нечеловеческой честностью призналась она. — Ты не хочешь секса. Ты эмоционально уязвим и расстроен, но ведешь себя так, словно все в порядке.
— Может, я просто надеюсь, что, если достаточно долго притворяться, это в конце концов станет правдой. Убого да? — он помолчал, потому что не хотел говорить это вслух, а потом все же признал. — Я ее боюсь. Ее, ее долбанного кнута, а больше всего собственного страха. Беспомощности. Нет ничего гаже беспомощности. Наверное, только тот момент, когда сам, добровольно начинаешь… — он замолчал, потому что не смог продолжить сразу, — сам начинаешь уступать.
Мара не знала, как это. Никогда не испытывала такой беспомощности, но она слушала и не пыталась судить. Эйн был ей за это благодарен.
— Уступать проще. И когда понимаешь это… ломаешься. А потом оглядываешься назад и не можешь поверить: неужели это было настолько легко?
Он уткнулся лицом ей в шею, и подумал: как же все-таки нелепо. Прятаться от страха перед одной герианкой в постели другой.
— Я видела твои шрамы, Габриэль, — сказала она, — и я знаю, что такое удар кнутом. Ты не сломался легко.
— Но я сломался.
Она ответила спокойно и бесстрастно:
— Да. Рьярра знала, что делала.
Он вдохнул, выдохнул, прежде, чем спросить:
— Что насчет тебя? Тебя она бы сломала?
Он боялся услышать от нее «нет» и ждал этого. Потому что невозможно было смотреть на Мару — цельную, уверенную в своей силе Мару, и представлять ее сломанной.
— Да, — она пожала плечами, признала это легко и естественно. С тем же успехом могла бы говорить о погоде. — У всех есть предел. У меня тоже.
Он уловил — обрывком воспоминаний: боль, и страх, абсолютная беспомощность и бьющееся в мозгу «подняться, нужно подняться. Вставай!»
Мару учили. И терпеть боль, и подниматься после нее. Мара знала свой предел.
Эйн почему-то подумал — он нет. Когда он только попал к Рьярре, он как идиот верил, что справится с чем угодно. С любой болью, безысходностью и унижением. Он ошибался.
— Ты знаешь, как бьет кнут, — сказал он.
Она использовала против него воспоминание, что-то что пережила сама, но в ней не было страха перед ударом, перед той болью.