Эйн знал, что из-за проблем с колонизацией, деревья на Герии появились сравнительно поздно. Никогда не использовались для топлива.
И это знание когда-то просочилось в Эйна из сознания Мары. Как и понимание: переводчик Империи мог не знать про дрова.
Связь исчезла, но все, что она дала — осталось.
— Это занятие такое было раньше, — пояснил Эйн. — «Рубить дрова». Так топливо заготавливали, из деревьев.
Мара усмехнулась одними уголками губ:
— Ойлер бы заготавливал из других илирианцев.
— Это точно. И дольше бы хватало. Хотя картинка уже не тянет на пастораль за окном и на мирную жизнь.
Они ненадолго замолчали, и Эйн впервые поймал себя, что колеблется. Спросить сейчас? Подождать?
Раньше он бы знал: что чувствует Мара, готова ли ответить.
Но в этом, пожалуй, и был смысл — доверять и идти на риск. Спрашивать, даже если вопрос не вовремя.
— Ты об этом думаешь? — шепнул он. — Что будет, когда все закончится? Если мы переживем войну, когда победим.
— «Когда», Габриэль?
— «Когда», — подтвердил он. — Наша с тобой жизнь — это «если». Если выживем. Но для Земли я верю только в один исход. Мы победим. Не важно какой ценой, мы должны. Я только хочу это увидеть. С тобой, с Ойлером.
Теперь она могла выбрать, что угодно. Ее больше не держали ни метка, ни необходимость сдерживать эмпатию. Но Эйн просто верил, что она останется с ним.
— Я плохо умею… мечтать, — глухо признала Мара. — На Герии дом может быть только у женщины с меченым и с семьей. У мертвых ветвей его не бывает.
— Но ты бы хотела, — сказал Эйн.
— С тобой бы хотела.
— Я что-нибудь придумаю, — пообещал ей Эйн. Забросил это обещание, как якорь, чтобы знать — есть ради чего держаться и ради чего выживать. И для себя самого, не только ради Мары. — Тем более, нам надо место для Ойлера. Коту нельзя иначе, они домашние животные.
Призрачное, неуверенное будущее уже проступало понемногу впереди, звало к себе.
— Я тоже не умею мечтать, — признал Эйн. — Никогда не мечтал ради себя самого, все как-то больше для Земли. Но ради тебя стоит научиться.
Мара потянулась и поцеловала его: мягко и жгуче. И Эйн легко смог представить: дом в котором светло и тихо, где после всех ужасов войны, можно просто быть.
Просыпаться и никуда не спешить. Есть за одним столом, посмеиваться над травой в тарелке Мары, говорить о чем-нибудь дурацком и неважном.
Знать, что завтра будет примерно как вчера — удивительная роскошь, если задуматься. Каждый день ждать, что наступит завтра.
— Я говорил с Таной, ты знаешь, — признал Эйн. — Про Ойлера, конечно. Но и не только про него.