Она с силой толкнула его назад, на кровать. Сама дернула ткань своей одежды вниз, выпутываясь.
Эйн рассмеялся. Впервые поймал себя на мысли, что Мара бывает довольно милой. Особенно вот такая, распаленная и торопливая.
— Так не терпится? Мой член в себя.
Она зажала ему рот рукой, царапнула когтями с угрозой. И Эйн поцеловал ее ладонь.
Мара устроилась над ним, подалась бедрами вниз: прижала его член себе между ног, и замерла.
Эйн едва не зарычал, огромного труда стоило не насадить ее на себя.
Он только опасался, что такого Мара действительно не потерпит, а в наказание он уже наигрался.
— Это ты, Габриэль, хочешь. В меня, — тяжело дыша выдохнула она.
И он запрокинул голову, подставляя ей горло. Показывая, да — вот он я. Забирай, Мара, весь твой.
— Хочу, — признал Эйн, протянул к ней руки, предлагая себя. — До боли тебя хочу. Бляста, у меня мозги кипят, такая ты красивая. Знала бы, как я по тебе соскучился. Даже не думал, что так бывает. Иди ко мне. Ну же, хорошая моя, иди сюда.
Взгляд у нее стал мягкий, и Мара сама подалась вперед.
И все игры в подчинение, в то, кто ведет и кто отдается — уже не имели значения.
Мара опустилась на член, горячие влажные стенки сжались почти до боли, и Эйн выдохнул:
— Даа…
Да, на все. Чего бы ей ни захотелось, чего бы она ни попросила.
Мара принялась двигаться: сильная и гибкая. Нежная и обжигающая там — внутри.
Эйн подбросил бедра вверх, когда она опускалась, выбил из нее крик, и перестал сдерживаться: положил ей руки на талию, насадил на себя рывком — до упора, и прикрыл глаза, так ему было хорошо.
Мара наклонилась, укусила его — там, где шея переходит в плечо — и больше не осталось ничего.
Только близость и сорванное дыхание, жар и теснота, гибкое тело в руках Эйна.
Поцелуи и жадные прикосновения — больше, больше, больше. Он трогал и трогал, и никак не мог насытиться.
И каждое движение распаляло сильнее, будто пружину внутри затягивало.
Мара подхватывала его темп, отвечала на каждое прикосновение, ставила новые метки поверх тех, что уже наливались на коже.
Эйна захлестывало — ощущениями, кайфом, чувством близости. Отдающимся в такт безумно колотящемуся сердцу «моя, моя, моя».
Он не сразу понял, что шепчет ей это вслух. И эти слова вплетаются в их общие стоны и вскрики.
Он бы хотел, чтобы это длилось вечно. И одновременно до боли хотел кончить — так она его раздразнила.
И когда удовольствие наконец накрыло единой, неодолимой волной, Эйн стиснул Мару в объятьях, прижал к себе. Почувствовал, как кончает внутри нее, как она содрогается в ответ и сжимается на его члене, кончая тоже.