И им не нужна была метка, чтобы оставаться единым целым.
Зайн медленно направил флаер между полуразрушенных зданий. Пустые черные окна проплывали мимо. Бортовые приборы выводили данные и схемы на виртуальные окна, рядом с положением остальных членов отряда.
В кабине было тихо — человеческая женщина нервничала в соседнем кресле, но молчала, теребила в пальцах небольшой металлический контейнер. Люди носили в таких горячие напитки. Она взяла что-то сладкое, с перечным отголоском, и запах витал в кабине.
Медкапсула находилась в этом флаере, и именно его Зайн использовал как небольшой передвижной штаб. Шлюзовой отсек содержал пару скайлеров, дополнительное вооружение.
В приоритете была мобильность — не вместительность и не боевая мощь.
Руины Австрийского гига-полиса выглядели заброшенными, следящие системы ничего не фиксировали, но Зайн был уверен, что илирианцы скрывают активность.
Тана направила его с развед-группой исследовать, что осталось в городе, предполагала, что противник мог использовать нижние ярусы.
— Это же странно, да? — тихо спросила Дана Таллис. Она часто спрашивала. И даже когда утверждала, в голосе, тихом и мягком сохранялась вопросительная интонация. — Что нет даже… охраны. Будто илирианцы просто все уничтожили и улетели.
— Гигаполис — масштабная структура. Нет смысла охранять руины целиком. Только важные участки.
— Думаете, они где-то там? — она кивнула вниз. Зайн не стал отвечать — это и так было очевидно.
— Я здесь жила, когда училась, — сказала Дана Таллис, потеребила крышку металлического контейнера. — У них хороший тренировочный центр для медиков, — потом она прочистила горло и добавила. — Был.
Она указала на здание впереди, наполовину обвалившееся. Металл структурных элементов матово поблескивал.
— Я его знаю. Там был торговый центр «Нексты». А вон там, на несколько ярусов вниз — кафе. Мы там встречались с подругой.
Зайн терпеливо мониторил показания на виртуальных экранах. По защищенному каналу подключались и докладывали оперативники.
Слова человеческой женщины не имели никакого значения, но он все равно слушал.
— Я вижу, что ничего не осталось. Но какая-то моя часть все думает… вся эта разруха, все эти потери, будто случились с каким-то другим Австрийским гигаполисом.
Она тихо рассмеялась: человеческий смех отличался от герианского. Казался мягче. Особенно у женщин.
— Наверное, потому что все случилось за день. Все, кто пошел на работу и не вернулся. Все пациенты в больницах. Дети… в школах. Старики на улицах. А теперь просто руины.Она поежилась. Захотелось дать ей одеяло.