Хотя ничего еще не закончилось, и война все больше и больше набирала обороты.
Чуть повернулась в его руках, приобняла, утешая, и коснулась губами шеи.
Эйн уткнулся носом в серые волосы, медленно выдохнул и признал:
— Я по тебе соскучился.
Они могли бы увидеться в любой момент, а вместо этого отдалялись друг от друга, закрывались. Каждый прятался в работе и долге.
— Я по тебе тоже, мой Габриэль.
Эйн усмехнулся, бездумно пошевелил пальцами, задевая кожу Ойлера.
— Думаешь, он проснется и скажет, как мы его бесим? Мы и наши нежности?
— Вряд ли, Габриэль, — в тон отозвалась Мара. — Он потребует своих нежностей. От нас обоих.
Эйн покачал головой, вспомнил, как злился на Ойлера, как мечтал набить ему морду.
— Не целуй его, — попросил он. — Но можешь обнять.
— Хорошо, — сказала она и замолчала снова.
«Поспи», — шепнул ей Эйн мысленно. — «Я буду рядом, разбужу, если что».
«Будешь спасать меня от кошмаров?»
«От всего на свете», — пообещал он. И Мара действительно прикрыла глаза, позволяя себе уступить усталости.
Эйн ловил себя на том, что и сам раз за разом погружался в беспокойную дрему, чтобы проснуться от кошмара про боль и про Галлару.
Мара спала в его руках, и все спокойствие, что было, Эйн обернул вокруг ее сознания будто одеяло.
Ойлер не шевелился, только вздымалась и опадала грудная клетка в дыхании, и Эйн прижимал пальцы к его коже, чтобы уловить биение сердца.
В тишине слова пришли сами собой:
— Знаешь, я только сейчас понял. Я никогда тебя не спрашивал. Да ни о чем, если задуматься. Механическое ли у тебя сердце. Нужно ли тебе есть. Что тебе снится. Ты говорил что-нибудь мне, а я отвечал что-нибудь тебе.
Ойлер оставался абсолютно неподвижным.
— Я что-то про тебя узнавал. Что-то тебе обещал. Ойлер, я сейчас даже не посчитаю, сколько раз ты нас с Марой спас. Я столько жизней тебе задолжал. На десяток кошек хватит, да?
И дышал он почти бесшумно.
Слова падали в тишину.
— А я тебя спас? Хотя бы сейчас. Мне отчаянно нужно верить, что да. Это странно, оглядываться назад, на время, когда я тебя ненавидел. И прямо сейчас жалеть, что о стольком не спросил. Дурацкие вещи, на которые должно бы быть наплевать: любимая еда. Как часто тебе нужно спать. Что тебя бесит.
Ойлер казался неживым. Несмотря на пульс и дыхание.
И только искры его ужаса вспыхивали в сознании отголосками.
— Что ты делаешь, когда снится прошлое? Идешь убивать? Делаешь кому-то больно? Если бы ты проснулся, знаешь, я бы тебе сказал, а приходи к нам. Я бы трепался с тобой за кружкой… чего-нибудь. Я даже не знаю, что ты пьешь. Или мы сурово помолчали бы друг с другом.