— Можно установить здесь переносную кровать, — сказал он, перехватил ее поперек талии. И остался на месте.
— Нам обоим нужно возвращаться к работе, — невпопад ответила она. И тоже не двинулась. Только переплела пальцы с его, легко царапнула когтями.
— Сначала поесть и выспаться, — сказал он. И они оба тихо засмеялись. Настолько это казалось безумным: выспаться и поесть. Действительно.
Отличная шутка. — Знаешь, что-нибудь земное. Жирное-жирное и нездоровое. И чтобы много мяса.
Мара расслабилась у него в руках, отозвалась тихо:
— Это вредно, Габриэль. Наша пища лучше.
Почему-то при Ойлере хотелось шептать — будто он спал, и они боялись его разбудить.
— Вы и ваша трава, — сказал Эйн. Хотя есть им обоим не хотелось. Хотелось укрыться от целого мира хотя бы на время. Чувствовать ладонью, как бьется сердце Мары. Слушать дыхание Ойлера, цепляться сознанием за короткие вспышки его кошмаров.
— В ней тоже есть мясо.
— Все еще трава. Зеленого же больше.
Эйн подумал: мы слишком часто чуть не умирали. Мы все.
В армии их точно отправили бы к мозгоправше — может, даже к настоящей, живой. Не к электронному терапевту.
«К деве любви», — мысленно шепнула Мара. — «На Герии нужно обращаться к деве любви».
— Я за нее, — с усмешкой сказал Эйн. И стало так тихо вдруг, будто за пределами этого бокса: безликого, сурового и пустого, ничего не осталось. Никакой войны.
— Я его чувствую. Его кошмары — только не могу дотянутся и позвать. Будто…
Он не договорил, и Мара закончила за него:
— Метка, Габриэль. Некое ее подобие.
Он сглотнул, вспомнил, и как ее ставила Мара. И что изначально до Мары, Эйн был меченым Рьярры. И что первая та метка была односторонняя, он сам о ней не знал.
— Я думал, — он прочистил горло. — Для метки нужен… ну, секс.
— Для метки нужно, чтобы ты полностью открылся, — отозвалась она. Помолчала, а потом передала целым ворохом образов. Пониманием и знанием без слов: так бывало. Редко, но все же. Отчаянный зов девы любви создавал связь. Не осознанную и одностороннюю. Обычно, она проходила за несколько дней.
— До всей этой заварухи, я считал Ойлера обычным маньяком, — признал Эйн. — Мало ли отбитых? Ну, знаешь, из наркоманов, которые просто кайфуют от чужого ужаса.
— Он действительно наслаждается насилием, Габриэль, — спокойно отозвалась она.
— Да. Я просто раньше не понимал, сколько боли надо причинить, чтобы создать кого-то вроде Ойлера. Сколько кошмаров вложить в человека, — он спохватился и исправился — или илирианца. Чтобы получился кто-то вроде. Теперь мы можем подсмотреть эти кошмары. И, веришь, я бы столько отдал, чтобы просто шепнуть ему: «Эй, все закончилось. Ты теперь в безопасности».