Дыхание участилось, Эйн невольно закрыл глаза, и увидел это как наяву.
Мара положила ему ладонь на шею, сжала с угрозой.
— Нет, Габриэль. Смотри на меня. Не смей закрывать глаза.
Он подчинился.
— Мы все знаем правду, — продолжила она, словно говорила сама с собой. Но смотрела Эйну в глаза, и ее радужка казалось разгоралась синим огнем. Будто светилась изнутри. — Ты бы сделал это только ради меня. Потому что ты мой.
— Если ты хорошо попросишь, — шепнул он в ответ. И это было враньем. Он бы сделал это и без просьбы. Он бы выполнил даже приказ.
— Не дразни меня, Габриэль. Ты пожалеешь.
— Что, если я и хочу… пожалеть? — он потянулся к ней вверх, не боясь лезвия, и Мара убрала нож, наклонилась, чтобы Эйну было удобнее и поцеловала сама.
— Тогда ты получишь, что хочешь.
Она с силой провела кончиками когтей по его груди, по животу, оставляя огненные полосы.
Положила ладонь на член и сжала сквозь штаны.
Эйн запрокинул голову, захлебнулся стоном, зажмурился и едва не вздрогнул. Приказ был как удар:
— Смотри на меня.
Он распахнул глаза, лицо Мары было так близко. Ее дыхание опаляло кожу.
— Я бы приказала тебе встать на колени, — сказала она. — Перед Императрицей, перед Рьяррой, перед всеми, кто пожирает тебя взглядом. И все они знали бы, что ты не подчинишься никому кроме меня.
Мара шепнула ему на ухо:
— Потому что сам того хочешь.
Ее ладонь массировала его член, дразнила заставляя подаваться вперед.
— Я поставила бы тебя спиной к ним всем. И я бы выпорола тебя. Не кнутом, нет. У вас, людей, есть специальные стеки, длинные и тонкие. И я видела, какие следы они оставляют. Я хочу оставить их на тебе.
Она провела линию кончиком когтя по его боку:
— Здесь.
Поперек груди, задевая соски:
— Здесь.
Ниже.
— Здесь. Как знаки. Как мое имя. На твоей коже.
Он стиснул зубы, выдохнул с хрипом. Бляста, почему даже от этого кружилась голова. Уже от этого до боли хотелось кончить. И Эйн знал, что так просто не будет.
Знал, что Мара заставит его просить, умолять. Будет дразнить, пока от гордости Эйна ничего не останется. Пока вообще не останется ничего кроме голода и желания кончить у нее внутри.
Мара снова подняла нож, подцепила лезвием ремень Эйна:
— Продолжим.
Она срезала с него одежду, неторопливо, словно подарок разворачивала. Смотрела жадно, пожирала взглядом.
И Эйну было и стыдно, и сладко от того, что он лежал перед ней совершенно беспомощный. И она могла делать, что хочет.
Абсолютно все, что захочет.
— Такое красивое тело, — сказала Мара. Словно сама себе, отстраненно и спокойно. — Но еще красивее, как оно звучит. Габриэль, я могу заставить тебя кричать.