Бляста, никогда же там особо чувствительным не был. А теперь пробирало.
Эйн выгнулся, подался бедрами вверх, прижался к Маре снова.
— Мм… стоило. Но не стал. И что теперь?
— Я же говорила. Мне следует тебя наказать.
Она говорила это так, что он вспоминал: как подчинялся ей. Как она его выпорола. Как сладко горели следы от ее ударов, от ее когтей.
И как от удовольствия сносило крышу.
— Даже… — дыхание сбивалось, сердце колотилось в груди, и кипело внутри предвкушение: что она сделает? Что заставит Эйна почувствовать? Заставит ли его просить? Будет ли изводить часами, пока он не начнет умолять? — Даже… если я буду вести себя хорошо?
— Поздно, мой Габриэль, — она легла на него сверху, прикусила кожу на шее, потом отстранилась и подула на место укуса. — Тебе стоило раньше вести себя хорошо. Сейчас ты можешь только принять. Что заслужил.
Иногда ему казалось, он может кончить от одного ее голоса — от того, какой она становилась в такие моменты.
Мара подалась назад, села на его бедра, небрежным жестом откинула волосы с лица.
Простой в общем-то жест, совершенно обыденный, но дотронуться до нее в тот момент хотелось просто до боли. Держали кандалы.
Ныли от неудобного положения плечи. И эта легкая боль, неудобство, делали возбуждение острее.
Мара подцепила когтями футболку Эйна, потянулась к своему поясу сзади, достала небольшое лезвие.
Звук разрезаемой ткани вспорол воздух.
Эйн прикрыл глаза, вздрогнул, когда ледяной металл коснулся кожи — только прикосновение, как обещание.
— А я… думал, — Эйн сглотнул с усилием, продолжил хрипло. — Мы разоружились. Для разговора.
Мара дернула в стороны остатки его футболки. Прижалась губами к обнажившейся коже, потом прикусила — больно и сладко, и Эйн застонал.
— Разве, Габриэль? — она достала его собственный нож, тот, который Эйн носил на бедре, и про который вообще забыл, когда разоружался. — За это мне тоже следует тебя наказать.
Она достала нож из ножен, покрутила в пальцах, словно любовалась лезвием, а потом коснулась кончиком кожи Эйна.
Он невольно выдохнул, мелькнуло воспоминание — Лаури над ним, скальпель, ужас — и тут же ушло. Сознание Мары легло поверх как одеяло, спрятало память и страх, и осталось только возбуждение. Предвкушение.
— Иногда мне нравится это представлять, — Мара принялась чертить узоры на его коже кончиком ножа. Невесомо, дразняще. — Я созываю всех дев. Всех тех, кто пялится на тебя. Кто представляет, что ты принадлежишь им. Но ты мой, ты только мой. И вот я зову их, — ее голос, хриплый и одержимый, будто обволакивал. Сам по себе был прикосновением. — Они приходят. И приходишь ты. И я приказываю тебе раздеться. Тебе неловко и немного стыдно, мой Габриэль. И ты пытаешься бравировать, показать, что тебе наплевать. Но все мы знаем правду.