— Что это? — спросил он.
— Яд, — с усмешкой отозвалась Рьярра.
Может, она даже не врала. Эйн сделал еще один глоток, мимоходом представил, как отреагировал бы Меррик, если бы увидел бы его в тот момент. Пристрелил бы из жалости, не иначе.
— Надо делать его вкуснее, — сказал Эйн, усмехнулся тоже. — Иначе кто станет пить эту отраву?
Мышцы расслаблялись сами собой, жизнь уже не казалась такой паршивой, переставали болеть следы кнута, и Эйн против воли рассмеялся:
— Ты держишь в кабинете наркоту?
Рьярра села за стол, небрежно откинулась в кресле, рассматривая с брезгливым интересом.
Он рассмеялся снова:
— Я помню этот взгляд. Приглядываешься, куда ударить. Я столько всего о тебе помню. Могу узнать тебя на слух, по паре шагов.
Она спокойно кивнула, принимая его слова. Взгляд остался прежним. Внимательным, отстраненным.
И желание смеяться прошло, как и не было.
— Я облажался, — сказал Эйн. Услышал, словно со стороны и повторил. — Я. Облажался.
— Ты предал Телуру, — равнодушно отозвалась Рьярра. — Заблокировал вашу метку. Напал на свою деву, поставил под угрозу ее жизнь и здоровье. И сейчас ты сидишь и жалеешь себя.
— А ты утираешь мне сопли, — не стал спорить он. — Как мы до этого докатились?
А да, точно.
Он все еще был ей нужен. Ей, Сопротивлению, Земле.
— Я сейчас перестану, — сказал ей Эйн. Вдохнул, выдохнул, сказал себе: соберись, мразь. Никому не нужны твои сожаления. Они ничего не меняют и ничего не исправят. — Как мне восстановить метку?
Он не был идиотом, понимал, что это единственный способ спасти Мару, и что сдерживать ее эмпатию болью — не выход. Иначе они не пытались бы ее убить, как только проявились последствия стабилизатора.
— Никак. Защищается разум Телуры. Вернуть связь сможет только она. Не думаю, что она станет.
— Веришь, я не знал, — отозвался Эйн, только тогда понял, насколько убого и жалко это звучало.
— О чем ты не знал, мальчик? — Рьярра подалась к нему, глаза опасно заблестели. — Что нельзя насиловать свою деву? Что нельзя использовать метку против того, кто тебе доверился? Что нельзя лезть в чужое сознание?
Но дело ведь было не в том, что он не знал. Он просто Маре не верил.
Доверял ей прикрывать его спину, помогать в войне, быть рядом — в этом не сомневался.
Не доверял в другом — не доверял ей быть человечной, потому что она и не была человеком. Могла сделать то, на что человек не пошел бы.
И Эйн верил — в глубине души — что она сделает. Рано или поздно.
Когда увидел девчонку в клетке, когда Мара не стала о ней говорить.
— Я видел «выбраковку», — сказал он. Выдохнул и потер переносицу. — Ойлер мне показал. Привел, продемонстрировал, как величайший секрет. Я пытался поговорить с Марой. Ждал, что она все прояснит. Но она молчала.