Эйн сглотнул, хотел посмотреть на Мару, но не мог повернуть голову:
— Я… я ей нужен. Чтобы контролировать эмпатию.
Салея презрительно фыркнула:
— Ты уже так ей помог, человек. Еще немного помощи, и она действительно умрет.
— Я ей нужен, — упрямо повторил он. Не важно, как она к нему относилась, не важно, что думали Салея и Рьярра.
Маре нужна была эта метка.
— Может быть, — легко согласилась Салея. — Пока можно обойтись очевидными способами.
Эйн замер, снова пожалел, что не может хотя бы посмотреть на Мару. Один единственный раз.
— Какими?
Они готовы были убить ее, когда только проявились последствия стимулятора. Они были уверены, что Мару не спасти, еще тогда.
— Очевидными, — повторила Салея. — Боль. Когда деве больно, сложнее использовать эмпатию. Я сделаю так, что ей все время будет больно.
Эйн вздрогнул, представил это, и его замутило. Потянуло блевать — от себя.
Надо же, а ему раньше казалось, он ко всему привык.
— Мне надо поговорить с ней. Я… даже если сейчас метка закрыта, должен быть способ все исправить. Должен быть другой путь…
— Габриэль.
Она говорила так тихо — всего одно слово, без выражения, и теперь он отчетливо слышал в голосе металлические нотки переводчика.
— Уходи. Я хочу, чтобы ты ушел.
Глава 60
В конце концов, он даже уйти не смог, и остаться ему не дали тоже — парализующие заряды не действовали, и Салея выволокла его из лазарета, как мешок с дерьмом. Эйн себя так и чувствовал.
Чтобы не дать Маре использовать эмпатию, Леннер проткнул ей ладони и сунул нож в живот.
И такой уровень боли требовался, чтобы ограничить силу дев?
От одной мысли мутило, и хотелось смыть с себя весь этот долбанный день. Вернуться назад, дать по морде самому себе и сказать: просто поговори с ней. Это же, бляста, так просто — не лезь к ней в голову, просто спроси.
Но он не спросил.
Чувствительность понемногу возвращалась и, ковыляя, Эйн уже мог идти сам. Он не вернулся в жилой бокс — трусливо не хотел смотреть на то, что сам натворил. На черную герианскую кровь и на отброшенный игольник.
Рьярра могла бы его вышвырнуть из своего кабинета — и ей хотелось, Эйн отлично различал, когда она злится. Но она только молча указала ему на кресло, подошла к стенной панели за которой скрывался пищевой отсек.
Она молча достала небольшой питьевой контейнер — герианский, с ровным рядом символов, которые теперь Эйну ничего не говорили.
— Пей, мальчик.
Контейнер был холодный, в армированной оболочке — армейская модель. В таких герианцы носили стимуляторы.
Эйн непослушными пальцами подцепил защелку, повозился, открывая, и сделал большой глоток. Горечь обожгла горло: