Он потянулся к ней сам, но она перехватила его руки, сжала сильно и сказала:
— Держи их так, или я уйду.
Эйн выругался, зажмурился снова, пережидая яркий, почти болезненный всплеск возбуждения. И прижал ладони к стене.
Хорошо, хорошо, если ей так было нужно, он мог ее не трогать, лишь бы она продолжала трогать его.
Она привстала, потянулась к его губам — прижалась грудью к груди, и выдохнула шепотом в губы:
— Габриэль.
Он дернулся от звука своего имени, захлебнулся вдохом, когда Мара снова сжала член, застонал, когда она подняла руки к ремню, медленно, дразняще долго расстегивала пряжку, прежде, чем дернуть штаны вниз вместе с бельем.
Эйн бы кончил как мальчишка от первого же прикосновения ее обнаженной ладони, если бы она не сжала его член у основания.
От разочарования — он был так близко — хотелось орать. И невозможность трогать, получить наконец разрядку сводила с ума.
— Ну давай, давай же.
Собственный голос показался чужим. Хрипел и царапал горло, и раскаленного воздуха в комнате не хватало. Кружилась голова, и нужно было больше-больше-больше.
Мару хотелось всю, от кончиков ногтей до кончиков волос, пить ее поцелуи и ее запах, ее прикосновения.
Она снова прижалась всем телом, потерлась как кошка, и снова сжала запястья.
— Позже.
— К блясте позже. Я… хочу сейчас.
Слова выходили горячечными, совершенно безумными.
— Когда ты будешь моим. Смотри на меня, Габриэль. Не смей отводить глаза.
Она отступила назад, и он потянулся следом, выругался, когда понял, что делает.
Мара потянулась к застежке своего комбинезона, медленна повела вниз.
Эйну и не хотелось отводить взгляд. Он пожирал глазами каждый сантиметр открывшейся кожи, рисунок на плечах и животе, родовой орнамент герианок.
Каждой точки, из которых он состоял хотелось коснуться языком.
— Раздевайся, Габриэль. Полностью.
Его так колотило от возбуждения, что тряслись руки. Он бы, может, даже бросился на Мару, и плевать на ее запреты, но что-то держало — не ее сила, не угроза кнута, что-то еще. Какая-то гипнотическая сила в ее взгляде. И безусловная, ниоткуда взявшаяся уверенность — она знала, что делала, чувствовала Эйна лучше, чем он сам. И нужно было просто отпустить себя и подождать.
— Развернись лицом к стене. Упрись ладонями.
Он подчинился, хотя от уязвимости позы скручивало одновременно возбуждением и страхом. И слишком легко было вспомнить свист кнута в воздухе.
Мара почувствовала, прижалась всем телом сзади, обвила руками и снова сжала руку на члене. Ощущение чужой обнаженной кожи выбивало из головы все мысли.
Эйн выгнулся, пытаясь податься навстречу руке, снова застонал бездумно. Потом еще и еще, громче.