Мара покрывала поцелуями его спину и плечи, гладила ладонью. Серый пластик стены расплывался перед глазами.
Эйну казалось, что хотеть сильнее невозможно. Он ошибался.
Прикосновения вели его, направляли, он раньше и не знал, что возбуждение могло быть таким острым, пряным. Совершенно безумным.
Что можно отпустить себя и подчиняться ему так полно.
В какой-то момент Мара отстранилась на шаг, полоснула ногтями по спине, но боль подстегнула, заставила вскрикнуть.
И попросить, задыхаясь раскаленным воздухом:
— Еще.
Мара поцеловала следы от ногтей и шепнула:
— Да.
И ударила снова.
Они с ней даже не трахались, но Эйн все равно чувствовал тело Мары как свое, забывал, где заканчивается сам и где начинается она.
И в какой-то момент не осталось ничего кроме удовольствия.
Сквозь это удовольствие пришли слова. Их никто не говорил, они были знанием, которое просто возникло внутри:
Женщина отдается.
Мужчина принимает то, что она отдает.
Боль, удовольствие, связь, тепло, опасность, злость.
Все целиком.
Эйн не сразу понял, что она отстранилась, что возбуждение — животное, всеобъемлющее — больше не затмевало мозги. Оно обволакивало как ласковая океанская волна.
Обернись, Габриэль.
Голос прозвучал прямо в голове.
Эйн подчинился, Мара стояла напротив, даже не касаясь, и смотрела внимательно и серьезно.
Хочешь быть моим?
Он теперь понимал, что она предлагала.
Тепло, и спасение от одиночества, и что-то еще, чему он не мог дать название, но по чему всю жизнь безотчетно тосковал.
— Да, — сказал Эйн, и удовольствие накрыло волной. Ослепительной белой вспышкой, в которой все исчезло.
В груди полыхнуло, и он вдруг почувствовал Мару целиком — кем она была, какой она была.
В тот момент он знал, что она так же чувствует его.
Эйну снился самый странный сон. Ему снилось, что он родился герианкой, проклятой мертвой ветвью, и что с самого рождения с ним обращались как с грязью. Ему снились бесконечные годы в интернате, равнодушие старших, тычки окружающих, и постоянное ощущение собственной слабости.
Ему снилось, что слабых убивают, чтобы они не портили кровь, и тоскливое, спокойное безразличие. Ожидание смерти.
А потом ему снилась женщина. Строгая, но способная улыбаться, как никто другой.
Эта женщина сказала ему: «Ты должна сражаться за свою жизнь, Мара. Сражаться изо всех сил. И тогда она станет такой, что ее захочется прожить. Хочешь, я тебя научу?»
Женщину звали Льенна Элера.
Эйн проснулся с этим единственным воспоминанием о ней и ощущением чужого присутствия в своей голове — где-то далеко, на грани восприятия. Мара не лезла в мысли, не копалась в памяти. Она просто была рядом — можно было сосредоточиться и почувствовать ее.