— Да, — просто ответила Мара.
— Забирай.
Она встала, аккуратно стянула перчатки, бросила на кровать и отступила на шаг. Почему-то показалось, что она нервничала. Эйн подумал об этом и едва не рассмеялся. С чего бы Маре было нервничать? Она ничем не рисковала и в любой момент могла передумать.
— Раздевайся, — приказала она. Не попросила, даже не сказала. Эйн отлично разбирался в приказах, Стальная очень их любила. Но от приказов Рьярры мутило, выворачивало наизнанку от страха и отвращения. От того как говорила Мара внутри проскакивали электрические разряды.
Да, он ее хотел. Слишком давно не был с женщиной. И Мара была красивой — несмотря на маску, на герианскую кожу. Можно было не врать себе: если бы он встретил ее в баре, давно, еще до войны, он подошел бы сам. Дал бы ей себя связать и поигрался бы в подчинение с удовольствием.
Может, в то время, пока мир еще не сломался бесповоротно, он даже захотел бы большего.
Эйн снял куртку, бросил на пол, стянул футболку через голову — одним рывком, чтобы Мара видела, что он не стеснялся своего тела. Что все еще оставался мужиком, и никакая стальная сука не могла у него этого отнять.
Он раскрыл руки, демонстрируя себя, растянул губы в ухмылке, хотя от того, как Мара смотрела становилось не по себе. И от собственных чувств тоже. От дурацкой смеси возбуждения, неуверенности и идиотской надежды, что можно вытравить из себя два года кошмаров вот так просто.
— Нравится? — спросил он.
— Ты красивый, — спокойно, будто отмечала какую-то совершенно обыденную вещь, сказала она.
За окном моросит дождь. Реклама мотеля совсем испортилась. Ты, Эйн, красивый.
— Лучше твоих герианцев?
Она снова по-птичьи склонила голову, будто у нее барахлил переводчик, и она никак не могла до конца разобрать слова:
— У меня нет «моих» герианцев.
Мара подошла вплотную, наклонилась прямо к чернеющему в центре его груди укусу, глубоко втянула носом воздух. Смешно, всего несколько минут назад укус пульсировал, напоминая о себе — он вообще постоянно напоминал о себе, и Эйн чувствовал его даже под одеждой — а теперь вдруг это ощущение прошло.
— Можешь не принюхиваться, — Эйн бы отступил на шаг, но сзади была стена. — Обычный дезодорант с морским запахом.
Если, конечно, реклама не врала про «морской». Эйн ни разу не был у моря и подозревал, что пахло оно совсем иначе.
Нервозность усиливалась, и в голову лезла всякая дрянь, а Эйн прятался за этими мыслями и за собственным возбуждением.
— Она очень глубоко тебя ранила, — сказала Мара. — Отравила.
Сука.
Слова полоснули по больному, заставили дернуться назад, вжаться в стену. И искреннее, неподдельное понимание в голосе Мары резало вернее ножа. Она знала, что Рьярра делала с Эйном, видела его всего, как на ладони. Вещи, которые он никому ни разу не говорил и которых стыдился.