— Да, мой Габриэль. Слишком редко, — потом она потянула его к себе, и ее дыхание пощекотало ухо. — Это тоже изменится. Ты уже не будешь знать, что я с тобой сделаю. Не сможешь прочитать в моих мыслях.
Эйн невольно сглотнул. И представил: подчиняться ей слепо, довериться — принять от нее боль, принять от нее жар и кайф.
— Ну, — он прочистил горло. Сердце гулко билось внутри, ускорялось от предвкушения. — Ты можешь мне рассказать.
Ее ладони легли ему на бедра, скользнули вверх, медленно и дразняще:
— Придется рассказывать очень подробно. Чтобы ты ничего не упустил.
Эйн представил это — подробно и в картинках, и едва не застонал. Дыхание стало поверхностным, стало быстрее. Мара смотрела внимательно, впитывала каждую деталь: больше не знала, что он чувствует, но могла увидеть. Как Эйн ее хочет.
И он сам видел по ее глазам, по яркой, будто светящейся радужке в обрамлении черной склеры, как Мара хочет его в ответ.
— Я тебя внимательно слушаю, — сказал ей он.
Ее тихий смех был, будто прикосновение. И теперь, не смягченный меткой и прикосновением ее сознания, он звучал одновременно возбуждающе и зловеще. Имплант не трансформировал ее смех, переводил только слова. Смеялась Мара на герианском.
И было что-то неожиданно правильное, что сейчас, когда Ойлер выжил, когда Эйн остался с ней наедине, им выпал шанс узнать друг друга заново.
— Я велела бы тебе раздеться, мой Габриэль, — она легко царапнула бока когтями, сжала с силой, а потом погладила, словно утешая. — Медленно. Я бы на тебя смотрела.
Он легко оттолкнула его от себя, кивнула на пряжку его ремня.
— Я устроил бы тебе шоу, — пообещал Эйн. И расстегнул ремень.
— Ты так и сделаешь. И тебе придется очень стараться, — мягко предупредила она. — Ведь если мне не понравится, ты будешь наказан.
— Правда? Как? — он вытащил ремень, сжал в кулаке пряжку. Внутри кипел адреналин и предвкушение.
Мара задержалась взглядом на ремне, потом посмотрела Эйну в глаза. Спросила даже без слов: этого ты хочешь?
Он чуть ослабил хватку. И это стало ответом.
— Дай мне ремень, — велела Мара.
Эйн протянул его ей, сказал:
— Не по спине. И если я скажу… если я скажу «Рьярра» — ты остановишься.
Взгляд у Мары стал мягким, сквозь их игру, сквозь возбуждение проступили ее настоящие чувства. И она едва заметно улыбнулась:
— Да, мой Габриэль. Я остановлюсь, обещаю.
Мгновение, и нежность исчезла. Остались только темнота и голод.
Было что-то освобождающее, нечто сродни власти в том, чтобы знать — он мог Марой управлять. Его удовольствие и его желания направляли ее: он отдавал контроль, но оставлял за собой право вернуть его в любой момент.