Мара рассмеялась и уткнулась лицом ему в грудь. Эйн погладил ее по волосам, прижал к себе крепче, когда она содрогнулась. И пообещал:
— Мы справимся. Со всем на свете. Потому что мы вместе.
А ведь когда-то он даже не знал, могут ли герианки плакать, бывает ли им больно. Воспринимал, как тех еще тварей. Таким идиотом был.
Тот Эйн ни-че-го о них не знал. И о себе знал не все. Даже не подозревал, как сильно способен любить.
— Мы все теряем, и теряем, и теряем, мой Габриэль, — глухо выдавила Мара. И в ее голосе было горе по метке, по Льенне, по тому, насколько проще все было раньше. — Будто нас самих. По частям.
— Твоя эмпатия? — спросил он, и она безразлично отмахнулась, не отстраняясь.
— Я ослабела, но часть силы еще при мне. Будто именно это… важно. Способность сделать кому-то больно, — она издала горький смешок. — Я не просто теряю. Всегда почему-то ценные части.
Потом она судорожно вздохнула и мотнула головой:
— Нет. Не так. Не теряю. Я не должна врать себе. И ты не позволяй мне этого делать. Я не потеряла. Я отдала нашу метку.
Эйн неопределенно пожал плечами, потому что — а что тут еще скажешь:
— Да. И ты мне сейчас не поверишь, но вот эта потеря… она только кажется важной.
Она дернулась в его руках, и Эйн удержал.
— Габриэль, мы больше не сможем чувствовать друг друга.
— Зато ты теперь не сойдешь с ума, если меня убьют. Льенна бы порадовалась, знаешь.
Мара промолчала, и Эйн добавил:
— Кто бы мог подумать, что избавиться от лишней эмпатии так просто.
— Нужно только выжечь ее, Габриэль. С помощью псевдо-метки, и спасая илирианца от разрушения разума, — ровно и бесстрастно сказала она. И если бы Эйн не знал ее так хорошо, подумал бы, что она всерьез.
Потому что больше не мог чувствовать ее иронию.
— Проще простого. И ты снова произносишь неправильно.
— Мой Габриэль, — шепнула она.
— Намного лучше. Вы, герианки, придаете внимание самым безмозглым вещам. Меткам, эмпатии. Люди вон тысячи лет как-то любят друг друга без этого. Я даже к Ойлеру привязался просто так. Уж тем более, мне не нужна метка, чтобы любить собственную женщину.
Он опустил руки на ее задницу и сжал с силой:
— Особенно физически.
Мара привстала на цыпочки, потянулась поцеловать, и касание ее губ было непривычно мягким. Обычно она словно заявляла свои права, присваивала Эйна себе и забирала без остатка. Ей нравилось вести — в поцелуе и в постели.
Нравилось делать больно, чтобы подстегнуть удовольствие.
Но не в этот раз.
— Знаешь, — шепнул ей Эйн. — Мы слишком редко любим друг друга физически.
Мара тихо рассмеялась, и звук — темный и глубокий — был будто прикосновение, проникал под кожу: