— Потому что ты дерешься как слабый, Габриэль, — ровно, невозмутимо отозвалась она. — Вы и вся ваша планета. Вы боитесь воевать достойно, не жертвуя своей совестью и честью, потому что не верите, что сможете победить без уловок, без подлости и грязи. Вы воюете в страхе, ужас перед смертью и поражением заставляет вас отказываться от собственного достоинства. Не жажда победы ведет вас вперед, а страх, бесконечный, неистребимый страх. И ты веришь, что вы сможете победить нас? Слабые испуганные дети, которые даже себе не хозяева? Которые готовы выкинуть собственное достоинство ради крохотного преимущества перед врагом? Те, у кого нет ни чести, ни воли? Кто бросает своих раненых, минирует трупы друзей. Ты безумен, если думаешь, что такие солдаты могут что-то нам сделать.
Она говорила, а он вспоминал войну, и больше всего хотел подойти и ударить — съездить Маре кулаком по лицу, как мужику, как равному, от души. Сам не понимал, почему оставался на месте:
— Расскажи это тем, кого я убил. Расскажи их семьям, какой я слабый, что я дерусь как ребенок. Расскажи, как неправильно и подло минировать трупы друзей. А я расскажу тебе о тех, кто выжил благодаря моей «подлости». О том, как выигрываются войны и что это тебе не красивые теории из ваших Интернатов, где вам забивают голову дурью и этим героическим пафосом.
Она откинула голову назад, смерила его спокойным взглядом. Бесстрастным, нечеловеческим:
— Ты ничего не расскажешь мне о том, как выигрываются войны, Габриэль. Свою войну ты проиграл. Если ты надеешься это исправить, тебе придется вырасти и начать воевать, как взрослый.
Это стало последней каплей — то, что она, именно она учила его воевать.
— Знаешь, что? Иди-ка ты к блясте, сука. И свои нравоучения забери с собой. Имел я и тебя, и твое мнение.
Боль накатила волной, сбила с ног — совершенно внезапно, взорвалась внутри как световая граната. Эйн рухнул на пол, не в состоянии даже кричать, инстинктивно потянулся к Маре, не соображая, что делает: помоги, больно.
С ее стороны была только злость. Холодная, стальная. Потом не осталось ничего.
Боль тоже исчезла.
Эйн с трудом сел, руки тряслись как у старика, и от ненависти к Маре горчило внутри.
Молчание между ними звенело от напряжения.
— Ты не герианец, Габриэль, — сказала наконец она. — Я понимаю это, и на многие вещи закрываю глаза. Но и я не человеческая женщина. Поэтому не на все. Думай, как считаешь нужным, действуй сам, пока ты не причиняешь вреда мне и Льенне. Добивайся своих целей.
Эйн усмехнулся сквозь боль:
— Не тяни, говори уже свое «но».