И все равно она делала все, чтобы Зайн вернулся на свою Герию невредимым, чтобы убрать его не убивая.
— Вы знаете, дева Телура, это не так легко — начинать все заново.
— Вас признают и уважают. Можно отобрать у вас кнут, но нельзя отобрать память у тех, кто вас знает. Вы не начинаете сначала.
Зайн выдохнул, долго и раздраженно, и вдруг будто расслабился, словно что-то в нем — стальная воля, контроль, который Эйн уже привык считать врожденным — ослабило хватку. И вместо вымуштрованного пса, вместо идеального солдата Эйн вдруг увидел обычного усталого мужика, который способен был сомневаться и мучиться от боли.
Казалось невероятным, что Зайн говорил это Маре. Говорил при посторонних, при человеке. Открывался, показывая уязвимость. Видимо, эта мысль, эти сомнения оказались слишком громкими, Мара уловила, и ее сознание окрасилось непониманием — синим и каким-то прохладным. Конечно, Зайн не боялся открываться при посторонних. Он был сильным, уверенным в себе. Герианцем со стальной волей, и ни плен, ни сомнения этого не меняли. Что Эйн мог ему сделать?
И, естественно, Зайн обращался к стальной деве. Не имело значения, что она была его врагом. Мужчина мог прийти к ней за утешением, и она бы выслушала. Не отмахнулась бы и ответила честно.
Сама мысль о том, что у герианцев это было так просто, едва укладывалась в голове. И почему тогда их мужики не превращались в слабохарактерных нытиков, которые прибегали бы плакаться к девам при первой же возможности?
А потом Эйн вспомнил, как их растили, и понял почему. К тому моменту, как они становились взрослыми, после Испытания и многих лет обучения, герианцы не побежали бы к деве плакаться о мелочах.
К тому же, — в голове мелькнуло мыслью, частью знания, которое передала Мара, — если дева считала, что ее потревожили несправедливо, она вполне могла стегануть кнутом. Не насмерть, конечно, но неприятно.
И что? У вас нет баб, которые злоупотребляют? И бьют в ответ просто потому что не хотят слушать и «утешать».
Мара ответила ему тоже мысленно — за такое можно было подать в суд. А там уже судья решала, кто был прав. Иногда наказание назначали обоим.
— Что, если имплант все меняет? — спросил Зайн. — Что если я потерял глаз, и теперь не смогу вернуть себе кнут?
Мара улыбнулась ему одними уголками губ:
— У вас красивые глаза, эллар, но не настолько, чтобы за них давали кнут. Поверьте, отсутствие одного, или даже обоих ни на что не повлияет.
А Эйн подумал, насколько для него самого это было абсурдно: Зайн, который мог выйти против шестерых вооруженных людей с кнутом, который дрался, как монстр из кошмаров, который вырвал горловой имплант, не моргнув и глазом — пришел за утешением к деве, опутанной медкапсулой.