— Хорошо, — Салея судорожно провела ладонью по лицу, выхватила инъектор. — Я вколю ему стимулятор. У тебя метка с Эйном, найди его сознание. Как хочешь, удержи его. Поняла? Ты не должна его отпускать! Соберись, бляста!
«Бляста». Габриэль так говорил. Это было его слово.
— Стимулятор… это риск, — она едва смогла это выдавить. И билось внутри: плевать, лишь бы он был жив, лишь бы использовать этот шанс. — Для всех. На базе. Если его эмпатия выйдет из-под контроля…
Когда-то точно такой выбор делал он. Когда умирала Мара, и у Габриэля не было другого выбора, он принял решение.
И эмпатия Мары стала угрозой.
Она считала, что знает — что он тогда чувствовал. Что видела в его сознании.
Но понимала она только теперь.
Ее учили быть сильной. Ее учили делать правильный выбор.
И она точно знала — в тот момент знала наверняка — какой выбор правильный.
— Да, риск, — подтвердила Салея. Глаза у нее горели. — Долбанное безумие! И что ты решишь? Откажешься?
«Долбанное» — Габриэль мог бы так сказать.
Правильно было бы отпустить его. Не рисковать, и потом умереть вместе с ним.
Не подвергать опасности тех, кто на базе — Мара была девой. Она знала точно, что будет, если эмпатия выйдет из-под контроля из-за стимулятора. Тем более эмпатия любви.
Смерть была бы правильнее.
Но она не могла ее выбрать. Не для Габриэля.
— Делай. Я его удержу, — пообещала она Салее.
Инъектор коснулся шеи Габриэля, холодный металл блестел, с тихим шипением опустился поршень, впрыскивая лекарство.
Мара потянулась собственным сознанием, всей своей силой — где ты? Ты должен вернуться ко мне! Ты должен…
Она едва уловила — крохотную искру, чужое присутствие, едва ощутимое через ниточку Метки.
Но она поймала — как ловят нужную волну или отголосок слов.
Мара вцепилась в него изо всех сил.
Ты мой.
Ты принадлежишь мне, а я тебе. И я не отпущу!
Не отпущу, даже если отпустить тебя правильно.
Тело Габриэля выгнуло, забилось в конвульсиях. Эмпатия любви — зов, безграничный, беззвучный зов — хлестнула наружу, затопила комнату, и в одно отравленное, безумное мгновение Мара была уверена — что ничего не получится.
Но эмпатический импульс пропал так же, как и появился.
Габриэль обмяк, но снова дышал — хрипло, надрывно.
Под ладонью Мары билось сердце. Билось слабо, слишком медленно, и хотелось вцепиться в него когтями — мое, это мое! Я никому тебя не отдам!
Сознание Габриэля оставалось отгорожено будто стеной.
Но он снова был жив.
Он был жив.
Мара сползла на пол, почувствовала, как колотит все тело, как путаются мысли.
Закрыла лицо руками и рассмеялась. И если пальцами она чувствовала, как текут по щекам слезы, этого все равно никто не видел.