— Мара, — смех утихал, и вместо него оставалось только безнадежное тянущее чувство.
«Ты сломался, человек?» — спрашивала его Тана.
Он тогда ответил, что нет.
И теперь билась внутри мысль: а что, если да?
— Там внутри только гниль, — он растянул губы в усмешке, почувствовал, как она горчит. И добавил. — Мне не должно быть так паршиво.
— Габриэль, это истощение. Ты принимал стабилизатор и усилитель. Они больше не действуют, у тебя откат.
Если бы все было так просто.
— Впусти меня, я помогу, — пообещала она. Ее сознание надавило, мягко и осторожно, не пытаясь вломиться внутрь, и Эйн выдохнул сквозь зубы.
Хотелось что-то сломать, что-то уничтожить.
В идеале себя.
А потом он сдался, и убрал ментальный блок.
Сознание Мары хлынуло внутрь — прохладной, серой пеленой, вереницей образов, за которыми читалась тревога, беспокойство.
Но все равно стало легче, почти сразу.
Эйн судорожно выдохнул, расслабился на кровати, прижался к Маре — она казалась тонкой и хрупкой в его руках. И было стыдно казаться перед ней слабым.
— Никакого стыда, Габриэль, между тобой и мной, — жестко, уверенно сказала она. — Когда ты ослаб, я здесь для тебя. Когда ты мне нужен — ты для меня.
«Вместе».
Он зажмурился, коротко кивнул. Понемногу уходило поганое, безнадежное чувство, вымывалось прочь.
— Откуда ты знаешь? — глухо спросил Эйн после недолгого молчания. — Про усилитель.
Если та дрянь, которую дала ему Тана, была именно усилителем эмпатии. Эйн не разбирался в герианской дури.
— Определяю по зрачкам и цвету радужки, — ровно отозвалась Мара.
Эйн невесело фыркнул:
— Я похож на наркомана?
Все еще было паршиво, но уже не выворачивало от беспомощности и отвращения к себе.
— Ты слишком мало отдыхаешь и почти не ешь, Габриэль, — серьезно, рассудительно отозвалась она. — Ты давно похож на наркомана.
Он уткнулся лицом ей в шею, и тихо признал:
— Я прошел Испытание Таны. Она поддержит Землю.
Эйн не знал, зачем это говорил. Он ведь знал, ради чего это все. И знал, что поступил правильно.
Легче от этого не становилось.
— Что произошло? — спросила Мара, и он отстранился, нахмурился:
— Ты не видишь?
Ее сознание было внутри, касалось его мыслей, невесомо и мягко, успокаивало, приводило в порядок.
— Слишком много образов, я не разбираю.
Эйн усмехнулся, криво и зло. И подумал, что так, наверное, было лучше.
Ему еще предстояло рассказать Маре про Льенну. Сейчас он точно был не готов.
— Императрица отправилась на Агарру. Чтобы вернуть колонию, проверить меня, — он скривился и добавил. — И провести самый дорогой в мире урок истории.
Мара хмурилась, но не перебивала, и ее тревога окрашивала мысли красным, добавляло им привкус соли и металла. Мара не доверяла Императрице, опасалась ее.