Она знала, но не могла ничего изменить. Попросила только:
«Габриэль, помоги мне проснуться».
Он потянул ее за собой, к себе.
И глаза они открыли вместе.
— С возвращением, Габриэль, — тихо сказала Мара, голос был хриплым со сна. Она смотрела спокойно, непривычно мягко. И именно тогда Эйна накрыло с головой.
Все, что случилось за день. И новость о нападении на Герию, и полет с Таной, и то, как убивали друг друга герианцы, потому что Эйн им приказал — все навалилось сразу.
Он пытался закрыться, не хотел, чтобы Мара видела. Вцепился в собственные чувства изо всех сил, попытался отгородить их стеной.
Зашипел сквозь зубы, и зажмурился, потому что если бы смотрел Маре в глаза — не справился бы. Просто не смог.
И все время чувствовал себя жалким.
Билась внутри отравленная мысль, что Эйн должен быть сильнее, должен идти вперед, не оборачиваясь, не считая жертв, все ради Земли.
— Шш, — мягко шепнула ему Мара, потянула на себя. — Тише, мой Габриэль.
И он не выдержал, рассмеялся. Расхохотался в голос, и долго не мог остановиться, захлебывался этим смехом.
Но правда же, убого и смешно. И хотелось врезать самому себе, от души, со всей дури.
— Габриэль, — ровно, бесстрастно сказала Мара, заставила посмотреть на себя. — Отдай боль мне.
Он замотал головой, постарался вырваться.
Нет, он не хотел этим делиться. Этим уродством и этой гнилью.
Маре и без того досталось. На нее и без того многое навалилось.
— Ты… как… ребенка утешаешь, — сквозь смех выдавил он. Получилось хрипло и жалко. — Даже не знаешь…
Он подавился словами, не смог договорить свое «что со мной случилось», потому что с ним — с ним лично ведь ничего и не случилось.
Ему просто было паршиво.
— Габриэль, послушай меня, — серьезно, ровно сказала Мара. Ее слова доносились словно со стороны. — У тебя истощение эмпатии. Габриэль, ты не в себе.
Он вдруг осознал, что его трясет.
— Я стольких… стольких герианцев убил, на войне. Я… этим гордился.
Те герианцы делали все, чтобы его спасти. Рисковали, потому что Эйн залез к ним внутрь, перевернул все своей эмпатией. И, в конце концов, умерли зря, умерли, хотя казалось, что могли спастись.
Остался только Нагара, которому Эйн сломал жизнь. И все попытки как-то это смягчить, исправить, позволить семье Нагары попрощаться или уйти на Землю — были как попытки прикрыть одним виртуальным экраном гигантский котлован.
— Впусти меня, — шепнула Мара.
Он мотнул головой, мазнул ладонью по глазам, стирая слезы — от смеха выступили. Давно Эйн так не смеялся.
Давно не чувствовал себя так убого.
— Впусти, — серьезно, уверенно повторила она.