А Эйну просто хотелось сказать: знаешь, у нее самая паршивая, самая отвратная работа. И очень одинокая жизнь. И я никогда не хотел бы оказаться на ее месте.
— Ничего особенного, — глухо сказал Эйн. — Не такая уж сложная проверка. Она дала мне отряд герианцев. Я использовал на них эмпатию. Ну, знаешь, иначе они ведь не стали бы меня слушать. А так… а так они меня полюбили.
Эйн говорил и вспоминал про Салею, ей повезло, что она переломала себя, что стала стальной девой. Ей не довелось узнать, как это — по щелчку, одним единственным импульсом переиначивать чужие чувства.
— Они делали все, что я говорил. Рисковали, чтобы спасти меня. Большинство погибло.
— У тебя не было выбора, — ровно сказала Мара. Но выбор у него был. И Эйн его сделал, и сделал бы снова — точно такой же, потому что слишком многое стояло на кону.
— Не оправдывай меня, — попросил он. — От этого хуже.
— Не бери на себя лишнего, — прохладно отозвалась она, царапнула когтями. — Ты принадлежишь Земле, защищаешь Землю. И ты не мог защитить ее иначе. Императрица заставила тебя выбирать. Только один выбор был правильным. Ты его сделал.
— Потом я заставил их убивать друг друга.
Он видел это перед глазами, снова и снова, как на бесконечном долбанном повторе, не мог отменить. И не имел права ломаться.
Мара теперь тоже это видела.
— Отвратно, да? — спросил он.
— Я убивала герианцев ради Льенны, ты знаешь. Я не стану осуждать, — напомнила она.
— Да, вот только не герианцев, которые тебя любили.
— Ради Льенны я убила бы кого угодно, — легко признала она. Сказала то, в чем никогда не сомневалась. — Так же как ты ради Земли. Ты убил бы меня, Габриэль.
Он дернулся, слова были как удар, хотя она говорила ему такое и раньше. Вот только теперь все было иначе.
— Мара…
— Габриэль, мой красивый, мой удивительный Габриэль. Ты бы убил меня, и это был бы правильный выбор. Правильный выбор часто делает больнее всего. Хуже, чем его сделать, только потом с ним жить.
Эйн закрыл лицо руками, стиснул зубы, чтобы не заорать. Переждал — мгновение, еще одно. Потом отпустило. И получилось сказать почти ровно:
— Я спас одного. Тана разрешила мне оставить одного. Я заберу его на Землю, и его семью, если они захотят улететь. Убого, да? Что после всего, я пытаюсь хоть что-то исправить. Сделать лучше, когда вся эта ситуация провоняла дерьмом. Они ни в чем не были виноваты, Мара. Те, кто за меня умер, их семьи. Их просто перемололо между мной и Таной. Просто потому, что у нас власть, у нас эмпатия, у нас сила.
Он помолчал и сказал то, о чем давно уже думал: