Льенна усмехнулась, криво и снисходительно:
— Ты знаешь, что это не поможет.
Он вдохнул, выдохнул медленно:
— Не делай этого. Я запрещаю. Я глава Сопротивления и я не хочу видеть тебя на Земле?
Она с интересом склонила голову — типично герианский жест, Эйн подмечал его и у Мары, и у Салеи, даже у Рьярры, и спросила:
— Почему ты вмешиваешься, Габриэль Эйн? Я сильная дева и у меня хватает союзников. Есть те, кто последуют за мной в изгнание. Я могу быть полезна.
Эйн это знал, просто оно того не стоило.
— Одна дева не выиграет войну. И даже если приведешь отряд герианцев, от тебя будет больше проблем. Вы враждовали с Рьяррой, ты начнешь перетягивать внимание и власть. Мне это не нужно.
Она вдруг подалась к нему стремительным, хищным движением. Нечеловеческим.
Посмотрела в упор, и светлые радужки в черных белках глаз казались двумя неоновыми ободками, просвечивали насквозь:
— Дело действительно в этом? Или ты просто выдаешь мне правильные отговорки?
Ему казалось, он привык к герианкам, привык, что они не такие. Но иногда все равно инстинктивно хотелось ударить в ответ.
Эйн мог бы врать и дальше, но не стал, пожал плечами и посмотрел ей прямо в глаза:
— Я выдаю тебе правильные отговорки.
Он ждал, как она отреагирует, и был готов ко всему. Даже к удару эмпатии.
Но Льенна только вскинула брови — высокомерно и снисходительно, и в уголках ее губ появилась усмешка:
— Ни одна отговорка не удержит меня на Герии.
— Тана тебя не отпустит. Она уже отдала Земле Рьярру. А теперь еще и илирианцы напали. Ты нужнее здесь.
Льенна промолчала, и Эйн по глазам видел — ей было все равно. Она ценила Мару больше, чем Империю.
— На Мару много дерьма свалилось, — сказал он. — Если она тебе дорога, пожалуйста, оставайся.
Она покачала головой, встала, напоследок коснувшись лица Мары кончиками пальцев:
— Ты действительно не понимаешь? Она как дочь, которой у меня никогда не было. Я не могу отпустить ее, смотреть, как моя Мара уходит, и знать, что это в последний раз.
Льенна направилась к двери, Эйн смотрел вслед, и уже заранее представлял огромную кучу проблем, которая ждала его впереди.
Эйн сам не заметил, как отрубился. Просто лег на минуту рядом с Марой — даже не подремать, просто выдохнуть и отложить проблемы на минуту, а в следующее мгновение уже спал. И сон был странный, общий на двоих, неуловимо герианский — прохладный и серый.
Его пропитывали алые всполохи тревоги, черные облака, и Эйн невольно потянулся в ответ: успокоить.
Мара отозвалась, Эйн почувствовал касание ее разума, и шепнул:
«Это не настоящее. Бояться нечего. Просто плохой сон».