Герианец фыркнул, устало и снисходительно. И невысказанное «человек, ты несешь херню» повисло в воздухе.
Эйн и так понимал, что никто бы не стал его слушать. Просто так не стал бы.
А от мысли о другом варианте мутило.
Но так было проще, и только так можно было спасти герианцев и выжить самому — пойти следом за Таной и ее рабами, добраться до старого корабля. Эйн потянулся к эмпатии, коснулся ею разума Нагары и тех герианцев, которые Эйна держали — коснулся осторожно, невесомо.
Не болью, как пыталась научить Салея — нет, понимание, как управлять этой силой приходило откуда-то изнутри. Было совершенно естественным.
Не крик, а зов: послушай меня.
Нагара застыл, отступил на шаг — почувствовал воздействие, наверное, хотел инстинктивно сбежать. А Эйн понял — поздно, те, кого он коснулся, уже были его.
— Я должен выполнить приказ.
— Выполнишь, — сказал ему Эйн. Заметил, что к ним подходят и другие герианцы. Некоторые готовы были вот-вот нацелить на него оружие, медлили только из-за приказа Таны. Она ведь сказала доставить Эйна живым.
А потом было поздно — он превратил свою силу в пелену, успел коснуться каждого.
— Сейчас мы доберемся до Корабля Первых, а после отведешь меня куда скажут.
Нагара нахмурился, вздрогнул — Эйн почувствовал, как тот сопротивляется, почувствовал давление его воли.
— Отпусти, человек.
— Я бы отпустил. Но ты и сам убьешься, и остальных угробишь. Меня заодно.
Нагара оскалился, его ломало.
Остальные смотрели на это пустыми равнодушными глазами и не пытались помочь. Остальные не боролись, и от этого было тяжелее всего.
Эйн усилили нажим, тошнота подкатила к горлу, но нужно было держаться. Давай, солдат. Последний рывок.
Он почувствовал момент, когда воля Нагары сломалась — все. Уже все. И трясущимися руками достал контейнер, который давала ему Тана, сделал большой глоток.
Было уже наплевать на последствия, и башка раскалывалась так, что даже хотелось сдохнуть. Эйна больше никто не удерживал.
Нагара помог ему допить.
Эйн чувствовал, как в герианцах вокруг пульсирует его собственная сила.
Нагара вдруг выдохнул долго, болезненно, уткнулся лбом ему в плечо — и Эйн едва не шарахнулся назад, и едва не ударил. Просто не ожидал такого, и только потом понял: Нагару ломало от эмоций, от влияния эмпатии, и потому тянуло дотронуться.
— Я ненавижу тебя, человек.
Но он уже не мог, ни причинить Эйну вреда, ни даже ослушаться. Эйн представлял себя на его месте и жалел, потрепал его по волосам, как собаку — только потом осознал, что этот жест — он тоже из-за эмпатии.
— Ага, я себя тоже. Но, эй, мы оба живы. Можем ненавидеть меня сколько влезет.