Потерпи, — подумал Эйн, сам не зная, кому хотел это сказать. Ей? Себе? — Потерпи совсем немного.
Так будет лучше.
Отголосок боли затих и пропал без следа.
Мара протянула руку, погладила Эйна по волосам, царапнула ногтями — совсем легко, осторожно. И он понял — можно.
Он двинулся вперед, в тесную жаркую глубину до упора, отстранился так же медленно, посмотрел на Мару и усмехнулся:
— Держись.
Он дал ей прочитать в себе, что собирался с ней делать, чего хотел и о чем думал. С удовольствием отметил, как у нее расширились глаза, уловил ее удивление.
А потом подался вперед — резко и сильно, и задал жесткий, бескомпромиссный темп.
Мара застонала, вскрикнула — снова и снова. Она могла быть громкой, когда отпускала себя. И ее тело превращалось в музыкальный инструмент, звучало удовольствием.
Острые кончики ее ногтей оставляли царапины на столешнице, а хотелось, чтобы на коже. Ее личные метки.
Удовольствие накатывало и отступало волнами, пряное, безумное — общее, одно на двоих. Ощущения и чувства смешивались, сплетались, и больше ничего не имело значения.
А потом, в какой-то момент Мара подняла руки, с нажимом провела ногтями по спине Эйна, оставляя огненные полосы, несмываемые отметины, и он кончил, прижимая ее к себе, задыхаясь ее именем, запахом. Ее мыслями и чувствами.
Потом даже сил пошевелиться не было. Отголоски удовольствия дрожью отдавались во всем теле, и нужно было хотя бы приподняться, чтобы не давить на Мару всем телом. Сейчас, буквально через несколько минут.
Пока Маре тоже было хорошо и комфортно, и его тело казалось ей естественным и правильным, как будто специально созданным для нее.
Спать не хотелось, хотя обычно после секса Эйна постоянно тянуло вырубиться, отдохнуть и «переварить» удовольствие.
Он все-таки приподнялся, оперся на локти и поцеловал Мару, сыто и лениво. Просто потому что мог и хотел.
Она ответила на поцелуй, спокойно и мягко, и отстранилась — внутри, там, где их связывала метка, снова возникла привычная дистанция.
Эйн разочарованно выдохнул:
— Могли бы хоть немного нормально поваляться.
Мара покачала головой, снова погладила его по волосам кончиками пальцев, и сказала:
— Это было глупо. Ты придешь в себя и будешь жалеть.
Он фыркнул, потерся носом о ее шею и ответил:
— Нет. Я мужик, я не могу пожалеть о хорошем оргазме. А этот оргазм был офигенным.
— Твои союзники назвали бы тебя предателем.
— Это кто, например? Леннер? Вертел я его мнение с проворотом, — он посерьезнел и добавил. — Я ничего тебе не выдаю. Ничего, чего ты сама бы не знала. И я все еще верен Земле, а ты своей Наместнице. Предательство, это не трахаться с герианкой. Предательство — это пытаться избавиться от своей сестры ради трона.