— Одного. Он сказал, что ранил еще женщину, но не видел тела.
Да, ранил, и она умерла глупо и бессмысленно, потому что Эйн недооценил угрозу. Но теперь думать об этом было бессмысленно.
— Знаешь, когда ублюдок вырвал из себя переводчик, я просто обалдел, — признался Эйн. — Никогда в жизни такого не видел.
Мара помолчала, и в ее чувствах вдруг проскользнуло что-то едва уловимое, на самой границе — сожаление или грусть, что-то очень тоскливое. Болезненное.
— Тебе его жаль, — сказал Эйн. — Ты придумала весь план, а теперь жалеешь, что пришлось подставить этого твоего Зайна.
Она покачала головой:
— Я жалею, что все так получается. Здесь на Земле мне приходится делать вещи, которые я считаю неправильными, но я знаю, что должна и не останавливаюсь. Это тяжело.
Эйн фыркнул, вспоминая ее слова о землянах. О том, что они так никогда и не вырастали:
— Поблагодари Рьярру, если бы не она, тебе не пришлось бы воевать с детьми.
Мара помолчала, будто взвешивая собственные слова, и потом все-таки сказала:
— Габриэль, ты неправильно понял мое отношение. Рьярра мой враг, я сделаю все, чтобы уничтожить ее. Но я понимаю, почему она так поступает и не осуждаю ее.
Это было так странно, услышать от нее это. Поперек всего, что Эйн успел о Маре узнать.
«Не осуждаю».
Эйн помнил каждый удар кнута, как отчаянно хотелось умереть побыстрее. Смех Рьярры.
Собственную одуряющую беспомощность и страх, животный, непобедимый страх.
И теперь Мара говорила, что могла это понять?
— Что?
— То, что Рьярра сделала с тобой и вашей планетой — преступление, — Мара не боялась, хотя чувствовала его бешенство, знала, о чем Эйн думал, отвечала спокойно. — У нее не было права использовать Землю в своих целях. Но сами цели… Рьярра говорит о надежде, о праве мужчин владеть собственным домом без опеки женщины, о возможности подняться. О ценности мертвых ветвей, о шансе самим выбирать, где служить. Об отмене Казни Двоих. О смягчении Финального Испытания. Это хорошие перемены.
Рьярра? Стальная Сука говорила о правах мужчин? О помощи, об отмене казни?
Та тварь, что издевалась над Эйном, выворачивала его наизнанку и приходила к нему в кошмарах?
— Замолчи, — сказал он. — Заткнись. Просто заткнись.
Но Маре не нужны были слова, чтобы говорить. Она отдала Эйну свои мысли и свою память.
На Финальном Испытании в Интернате те, кто не успевал выполнить все задания, умирали в газовой камере, так и не дойдя до конца. И Мара помнила, как остановилась за финишной чертой, и смотрела на медленно опускающуюся сверху прозрачную преграду. Она видела глаза герианки, которая не успела — страх и обреченное понимание. И как ту герианку выгнуло судорогой, когда в камеру подали газ.