— Я могу связать тебя, Габриэль. И трогать только кончиками пальцев. Чтобы ты просил меня. Долго, пока ты не охрипнешь.
Эйн застонал, подался бедрами ей навстречу. Хотелось ощутить ее ладонь без помех.
И большего тоже хотелось — быть у нее внутри, и чтобы Мара сжималась на его члене туго и жарко.
— Не дразни, — попросил он. — Не сегодня. Ты же сама…
Изголодалась.
Он чувствовал, ее ощущения и эмоции внутри, которые текли сквозь него потоком, подстегивали возбуждение.
Ей нравилось, когда Эйн просил, и он добавил:
— Пожалуйста, Мара.
Он впервые назвал ее по имени вслух.
— Хорошо.
Эйн подхватил ее на руки, уложил на стол, смахнув на пол остатки шоколадки и сгоревшую плату, и навалился сверху — так хотелось почувствовать Мару под собой, почувствовать ее всю. Он вжался в нее бедрами, и она выдохнула.
Эйн чувствовал ее удивление, легкое недоумение — она думала, что будет сверху, на Герии так было принято. Женщина задавала темп, забирала себе и в себя. Доставляла удовольствие.
— Не сегодня, — шепнул ей Эйн. — Сегодня я все сделаю сам.
Мысль о том, что она могла просто расслабиться и отдаться, казалась Маре странной, непривычной. Отзывалась внутри возбуждением и смутным беспокойством.
Эйн раздевал ее, целовал — как и хотелось в первый их раз, точки родового орнамента, мягкую гладкую кожу — и обещал без слов: тебе понравится.
Она трогала его в ответ, гладила по плечам, задевала острыми кончиками ногтей, выгибалась, откликаясь на прикосновения.
Эйн раздел ее полностью — хотел увидеть целиком, рассмотреть в подробностях, чтобы было, о чем фантазировать потом.
Красивая. И откровенная.
На ее щеках проступили темные пятна румянца, глаза блестели, и дышала Мара тяжело. Грудь вздымалась и опадала.
Эйн наклонился и прихватил сосок зубами, осторожно потянул.
Мара вскрикнула, выгнулась, это прикосновение она ощущала на грани боли — Эйн погладил ее между ног, втолкнул два пальца внутрь. Какая же она была узкая, обхватывала его плотно, будто хотела удержать в себе. Он трахал ее пальцами, ловил ее ощущения — что ей нравилось, как ей нравилось.
Она направляла его своими чувствами, своим удовольствием, тем какими острыми, почти невыносимо приятными ей казались его прикосновения.
Эйн убрал руку, рванул застежку на брюках вниз и спросил:
— Еще?
Мара мотнула головой, выгнулась, и волосы рассыпались по столешнице веером. Отливали сталью.
— Да-а…
Когда Эйн вошел, Маре было больно, она дернулась, сжалась почти невыносимо, а потом выдохнула и расслабилась. Он замер, хотя до одури хотелось двигаться, быть глубже, чувствовать больше.