Не после их одиночки.
— Со мной это было, — признала Мара. — То же, что с Леннером, то же, что с выбраковкой. Чувство, что я уже мертвая. Что все, что я делаю бессмысленное. Предсмертные конвульсии. Льенна вытащила меня. Теперь я хочу вытащить его.
Передать то, что она сама уже поняла. Чему научилась.
Могла ли она эта сделать? Эйн не знал. Слишком остро чувствовал себя живым — много раз, задыхаясь от боли, жалел об этом.
И думал: если бы Мара умерла у него на глазах, пожалел бы снова.
В камере было скучно.
Тик-так, тик… Даже часы ему серые суки не дали, все «тик» и «так» Леннер отсчитывал сам. Надо же чем-то заняться.
Сначала он ненавидел, но это быстро приелось.
Ненавидеть серых сук было легко, сладко до дрожи. Они были враги, еще с той войны, про которую он говорил себе — последняя и все. Уйду в завязку.
Думал: все закончится, и настанет мирная жизнь, с дочкой, с гражданскими. С пивом по выходным, какой-нибудь скучной работой — Леннер думал, что устроится каким-нибудь перебирателем файлов, из тех, на кого всегда смотрел свысока. Но слишком подробно не представлял. Фантазии разбивались о реальность, а в реальности Леннер понятия не имел, чем и как живут перебиратели файлов.
Он не сомневался, что научится. Ради дочки, ради нового дома.
Ради себя бы не смог. Так и плелся бы от одной войны до другой, в бесконечном колесе боевых операций. Как безмозглая и очень опасная белка. Или кто там бегал по этим дурацким колесикам?
Круг. Сон.
Повторить.
Он не помнил, на каком круге ему перестали нравиться эти забеги.
Любил же войну когда-то. Искренне любил.
Но, похоже, правду говорят суки-психологи. В каждых отношениях наступает кризис.
Если они, конечно, не состоят из кризиса целиком, как недолгий брак Леннера.
Ничего хорошего кроме дочки в этом браке не было. Но она — она того стоила, она стоила чего угодно.
И незадолго до ее смерти Леннер ей обещал: Пуговка, это ненадолго. Смотаюсь на пару операций и вернусь.
У него был счастливый патрон тогда — старый, дорогущий, сохранившийся еще со времен огнестрела. Леннер таскал его на удачу, на цепочке. Поначалу, даже суеверно верил, что тот защищает. С годами вера затерлась, прошла как любовь к войне.
Но он все равно дал его мелкой.
Он ее не защитил.
Он.
Ее.
Даже тела не видел. Гражданских кремировали, кого откопали.
Только видеофайлы разослали родственникам. И первую неделю Леннер все думал: по ошибке.
Убивал, выполнял боевые задачи, перешучивался с пацанами из отряда. Новыми, в его отрядах вечно кто-то умирал, лица забывались довольно быстро. Имена еще быстрее, и Леннер часто звал кого-то «пацан», «малыш», «приятель». Вроде как по-дружески.