А теперь даже этого не осталось.
— Льенны нет рядом, — каждое слово было как удар плети. — «Жить изо всех сил», Габриэль? Здесь не осталось ничего для меня. Я должна была умереть раньше. Леннер убил меня. Я умерла. И только ты продолжаешь тащить мой труп вперед.
Она осеклась — и он видел, чего ей стоило вернуть самоконтроль, как она сделала глубокий вдох, выдох. Заставляя себя успокоиться. А ведь люди делали так же.
Так по-дурацки все вышло: когда Эйн мог ее чувствовать, не смог доверять ей до конца. А теперь вот смотрел со стороны, и видел, что не такие уж они и разные.
Стало тихо, Эйн ничего не мог ответить, Мара тоже замолчала. И ничто не заполняло эту тишину — больше не было связи, не осталось даже отголоска присутствия.
— Мне больно, Габриэль, — наконец тихо сказала она. Устало. Будто уже проиграла и не знала, что с этим делать. — Мне все время больно. Я все время говорю себе: ты должна быть сильной. Должна выполнить долг. Тащиться вперед. Шаг за шагом. Но я больше не могу. Габриэль, я — все.
Он не имел права ее трогать. Не после того, что случилось. Эйн это понимал.
Все равно подошел и прижал ее к себе. И она не врала. У нее не было сил — даже оттолкнуть его.
— Прости, — бесполезно было это говорить. — Прости, Мара. Мне жаль.
Что предал.
Что не смог тебе верить.
— Прощение ничего не меняет, Габриэль. Не делает легче.
Ее тело казалось таким хрупким — слабым. Эйн никогда не думал, что однажды сможет это о ней сказать.
Стальная дева. Привыкшая смотреть на мужчин свысока, уверенная, сильная Мара, которая гордилась тем, что умела.
Слабая.
Если бы Эйн спросил ее раньше, он знал, что услышал бы: что она не хотела бы до такого дожить.
— Я тебя предал, — сказал он. Признал то, что они и так оба знали. — Не когда выстрелил. Когда использовал метку. Я тебе не верил.
— Я знала, — отозвалась она. — Что ты не веришь. Я надеялась, что ты способен… хотя бы уважать.
Эйн выдохнул, коснулся губами ее макушки. Почувствовал себя вором.
Она бы вырвалась, если бы оставались силы. Он был в этом уверен.
Но сил у нее больше не было.
И крутилась в голове идиотская мысль: как это дерьмо с нами случилось?
Вдвойне идиотская от того, что Эйн прекрасно сам знал — как. И почему.
— Мара, я человек. Это не оправдание. Я просто… У меня в голове вечно крутится, что вы другие. Потому что вы другие, и меня воротит, веришь, воротит от вещей, которые у вас творятся. Я все время жду, что вот сейчас, сейчас я расслаблюсь, и ты сделаешь что-то, что я не смогу принять. Понимаешь? Для вас девчонка без имплантов выбраковка. А для меня — ребенок. И как же паскудно, что вы убиваете детей. Я никогда, что бы ты ни говорила, как бы ни объясняла, не смогу это принять.