— Леннер, ты больной, — Эйн даже не знал, жалеть ему ублюдка или пристрелить за идиотизм. Герианцы часто судили людей по своим критериям, порой недооценивали. Но такие, как Рьярра — о, они разбирались в людях отлично. Прекрасно знали, как получить желаемое.
И Эйн не верил, что все было так просто. Что они рассчитывали просто дать Леннеру замену дочери.
«Тупой», — вдруг высветилось на экране выбраковки. — Не болен. Просто тупой'.
Эйн не выдержал — заржал, потому что не ожидал такого от герианки, и потому, что:
— Беру свои слова обратно. Девчонка права. Ты не болен.
— Мило, — добродушно фыркнул Леннер.
А потом рванулся к девчонке, клацнул зубами в ее сторону, как зверь — он бы зубами ее рвал, если бы дотянулся. Удержали тюремные браслеты.
Эйн невольно дернулся вперед, почувствовал скачок адреналина — если бы ублюдок не был связан, если бы герианка приблизилась по неосторожности…
Она отпрянула вовремя, хотя он и так до нее не дотягивался, нахмурилась: уродливые шрамы исказились. И прижалась к стене.
Леннер медленно вернулся на место, уселся спиной к стене, будто ничего и не сделал:
— Да, вот так получше. Пусть боится и ненавидит. И понимает, с кем ее посадили.
Эйн ненавидел такие моменты. Когда люди оказывались хуже герианцев.
Хотя, зная Леннера, не стоило удивляться.
И Эйн просто сказал:
— Они не ждут, что ты к ней привяжешься, Леннер. Это не беззащитная человеческая девочка, и она не пытается тебе понравиться.
Леннер молчал долго, даже когда Эйн уже обернулся уходить — держался, но, похоже, любопытство все же победило:
— Тогда зачем?
Еще бы Эйн это знал.
Он не хотел возвращаться в свой жилой бокс — тот, который делил с Марой, и которого избегал, потому что даже после работы механических чистильщиков, которые отдраили помещение до блеска, казалось, что воздух провонял кровью. Но возвращаться приходилось. Другой бокс Рьярра ему не выделила, а жить удобнее было на базе.
И вернувшись после разговора с Леннером, Эйн замер на пороге.
— Габриэль, — равнодушно сказала Мара. Голос звучал почти как человеческий — лучший переводчик из возможных, даже интонации делал людскими. И без потока чужих чувств Эйн понятия не имел: сколько из того, что он слышит, правда.
Мара выглядела изможденной, будто из нее вымыли все краски: потускнели волосы и кожа, и глаза казались стеклянными.
Эйн против воли потянулся мысленно.
Ничего.
Пустота, будто ничего никогда и не было.
— Мара.
Страшно было — от того, что она скажет. Эйн не привык бояться разговора. Привык бояться удара, нападения, выстрела, ошибки.
Но не того, что услышит.