Она взяла контейнер с едой, раскрыла, и бокс наполнил вкусный запах мяса — пряный и немного дымный.
Эйн вдруг понял, что голоден, что ужасно, просто до дрожи хочет есть. Мог бы забрать у Мары контейнер, но не пошевелился — доверился и в этом тоже.
Она отрывала небольшие кусочки мяса когтями, подносила к его рту, он ел аккуратно, проходился языком по подушечкам ее пальцев, по острым кончикам когтей.
Мара дышала спокойно, контролировала каждый вдох и выдох, и за этим спокойствием Эйн без труда читал ее жадность, то, как ей приходилось сдерживаться.
Ей хотелось трогать, целовать, ей хотелось с ним трахаться так, чтобы он стонал под ней и беспомощно цеплялся пальцами за одеяло, чтобы просил.
И на сей раз он ее дразнил — просто тем, что делал все, что она говорила. Все и ничего более.
Иногда она ела сама, небольшими кусочками, и после каждого наклонялась за поцелуем. Эйн подавался ей навстречу, расслаблялся, и казалось, что время утекает, исчезает и становится совершенно неважным.
Он не знал, сколько это длилось, все было как в трансе.
И, в конце концов, Мара поцеловала его в последний раз и шепнула:
— Ты можешь говорить.
Эйн многое мог бы ей сказать:
Я знаю, что ты сделала.
С тобой обалденно.
Меня будто выстирали изнутри.
Но сказал он только:
— Хочу тебя трахнуть.
Ее возбуждение накатило волной, сильное и обжигающее, смешалось с его собственным, и Мара зажмурилась, выдохнула воздух со свистом.
Да, ей приходилось сдерживаться, ей хотелось большего, до боли хотелось.
Она выскользнула из-под него, перехватила запястья и вздернула вверх, торопливо и грубо. Велела:
— Держи их так.
— Изголодалась, — усмехнулся он, застонал, когда она опустилась сверху. Она была мокрая и обжигающе горячая, и глаза у нее будто светились. Ее неоновые сине-зеленые глаза.
Жуткие.
Невероятные.
Мара направила его член в себя, насадилась одним резким невыносимым движением, и вскрикнула, запрокинула голову. Взметнулись волосы.
На острых ключицах, украшенных точками родового орнамента, блестели капельки пота. Каждую хотелось собрать языком.
Мара начала двигаться, постепенно наращивая темп, теряясь в удовольствии — и Эйн задыхался от него, от тесного и влажного жара ее тела. От того, какая она была откровенная, голодная.
Выдавил сквозь стоны и вскрики:
— Смотри на меня.
И после она не сводила с него глаз.
Она была полностью его в тот момент, его жадная, его страстная Мара, и она забирала его себе без остатка.
И больше, чем кончить, чем раствориться в удовольствии, Эйн хотел чувствовать ее, каждое мгновение этого момента, то, как она всхлипывала, как кусала губы, как зажмуривалась.