— Я могу тебе помочь, — она поцеловала его ключицу, легко, дрязняще лизнула кожу, и Эйн застонал. — Отвлечь, чтобы время пролетело быстрее.
Ее ладонь обхватила его член, погладила невесомо кончиками пальцев, слишком легко, нужно было больше, казалось, что кровь внутри выкипает, и Эйн зажмурился, подался бедрами вверх.
Мара убрала руку.
— Или я могу посчитать для тебя секунды. В прошлый раз тебе приходилось говорить, на сей раз я все сделаю сама.
Он хотел другого — чтобы она опустилась ниже, взяла в рот. Хотел почувствовать влажный жар ее языка и горла.
Едва не сказал об этом вслух, удержался в последний момент.
— Хороший мальчик, — шепнула она, зарылась пальцами в его волосы, помассировала, легко покалывая когтями.
Все мышцы горели и только эти прикосновения, жгучие, мимолетные помогали держаться.
Эйн дышал хрипло, тяжело — взмок, и боялся пошевелиться.
Мара целовала его, лениво, неспешно, и он зажмуривался, в надежде, что так секунды пролетят быстрее — если не смотреть на проклятые цифры.
— Всего десять, — шепнула Мара, положила ладони ему на колени, с силой провела вверх, задела член, и Эйн задохнулся. Каждое движение воспринималось слишком остро.
— Девять.
Каждая цифра будто оставалась на коже невидимым клеймом, и Эйн умолял мысленно: скорее, скорее…
Он не знал, о чем просил, напряжение скапливалось внизу живота, и уже невозможно было различить его и напряжение, и казалось — вот-вот, почти…
Он просил молча, беззвучно, одним выворачивающим наизнанку чувством: пожалуйста.
Мара коснулась его лба губами и шепнула последнее, сладкое: ноль.
Эйн бы рухнул, если бы она не поддержала, не помогла бы лечь, и пол холодил лопатки, воздух врывался в легкие, и казалось, Эйн им сейчас захлебнется.
Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон, будто его вычистили изнутри — и напряжение ушло сразу все, оставляя звенящее легкое чувство перед которым отступала даже боль в перенапряженных мышцах.
— Хорошо, Габриэль. Так хорошо.
Она подала ему стакан воды, велела:
— Пей. Осторожно, маленькими глотками, никуда не торопись, — он послушался, потому что даже мысли не было сделать что-то еще.
И казалось, воды вкуснее он в жизни своей не пил.
Мара помогла ему лечь на кровать, прижалась всем телом, с силой растирая ноющие плечи и бедра, и Эйн жмурился от удовольствия. Возбуждение не ушло полностью, но оно будто было где-то далеко, под мягкой белесой пеленой.
— Вот так, Габриэль, — Мара уложила его головой себе на колени, и ее чувства отдались удовольствием, удовлетворением. Ей нравилось то, что она видела.